Ехал маленький мальчик с мамой в автобусе. Вдруг ввалились люди в прорезиненных плащах и противогазах и принялись искать в автобусе что-то невидимое. Если ты маленький, то впору и испугаться. Но мальчик не больно-то и прислушивался к треску в их черных пластмассовых штучках. Мальчик упорно впивался глазами в добротный загривок водителя автобуса: ведь в будущем он сам мечтал «возить людей и смотреть вперед». И как сладко ему мечталось тогда, в начале 60-х, в Северодвинске — городе, у самого Белого моря.

Примерно десять лет спустя каждую ночь гремели отопительные батареи в одном из киевских домов. Жилистая соседская рука, до белых костяшек сжимая ложку с затертым немецким орлом, колотила по трубе, требуя свободы от живой музыки. Лопалась сухая кора краски на трубах, узкое стальное тело несло звон и скрежет негодования сквозь перекрытия в комнату, где мальчик с Белого моря, за прошедшие годы не сделавший для исполнения своей детской мечты ничего, вместе с тремя своими одноклассниками истязал слух соседей нерусской песней в русском переводе поэта Олева: «Помню, часто проходил я по аллеям сада, чтоб взглянуть в открытое окно... О, girl! (многократно)».

Ламповый проигрыватель использовался в качестве гитарного усилителя, стулья увенчаны были пионерскими барабанами. Под их ножки подростки подкладывали подушки. Но истерзанный слух соседей эта мера не уберегала.

Музицирующие отроки были учениками Республиканской художественной средней школы. В то же время они составляли вокально-инструментальный ансамбль, знаменитый не только в стенах означенного учебного заведения. Бедные соседи: когда юные музыканты впервые появились на танцах, их программа, срепетированная в многострадальном доме, длилась четыре часа без перерыва и состояла из сорока песен! После столь грандиозного концерта исполнители восстановили силы семью бутылками портвейна. Учились они тогда в седьмом классе.

Шли годы, а мальчик из автобуса, соло-гитарист из ансамбля, все не мог решить, кто он — музыкант или художник. Вот только водителем так и не стал.

Благополучно завершив художественную школу, юноша подал заявление в Киевский художественный институт. К поступлению он готовился, слушая записи ансамбля «Лед Зеппелин». В результате на экзамене по истории юноша размашисто начертал на листке: «Я вернусь!», вручил послание ошарашенному педагогу и отбыл в ряды Советской Армии. ( В скобках заметим: спустя два года возмужавший юноша вернулся, его узнали, предъявили ту самую записку, бережно хранимую, обласкали и т. д.) Но все это было после. А пока...

А пока — служба в армии началась с экзамена на замещение вакантной должности бас-гитариста в гарнизонном Доме культуры. Сдал он его успешно, однако и судьбы армейского художника ему избежать не удалось. Мусическое искусство грело душу, а пластическое заполняло будни. Воинский зал, жемчужиной которого стал трехметровый многофигурный горельеф из пенопласта, тонированный бронзой, был сделан за первый год службы. Второй год был посвящен монументальной живописи. Четыре композиции на холсте размерами 2х3 метра, выполненные маслом, составили «дембельский аккорд» сильно возмужавшего юноши. Кураторами живописного проекта были майоры Гаврилюк и Рулько. Из-за творческих разногласий кураторы додержали бывшего юношу в рядах Вооруженных Сил до белых мух. Вопрос демобилизации решило внезапное появление генерала Олейника: «Рулька, ко мне! Почему эти солдаты до сих пор служат?» Через три часа армия кончилась.

И наступило вышеописанное «после». Молодой человек одним из первых номеров поступил в Академию искусств — и на шесть лет покинул силовое поле музыки. Книжная графика и плакат захватили его целиком. За годы учебы он проиллюстрировал 18 книг; три из них были признаны (за оформление) лучшими в Украине. Защищал диплом он сразу тремя работами — двумя книгами и серией плакатов, после чего сразу же стал преподавать на кафедре графики, бросился участвовать в различных биеннале и триеннале и вообще повел социально активный образ жизни. Но через два года, придя к выводу, что во всех каталогах печатают примерно одни и те же работы одних и тех же авторов, графику забросил вовсе. Занялся фотографией, полагая, что так получать изображение гораздо конструктивнее.

Но все эти годы молодой человек упорно мечтал о собственном синтезаторе. Мечта эта подогревалась дружбой с музыкантами группы «Сахар — белая смерть». В 1992 году он был приглашен в Мюнхен для участия в выставках «Диалог с Киевом» и «Постанестезия». В Мюнхене он впервые сделал дизайн каталога, после чего купил себе сразу два синтезатора и, вернувшись домой, немедленно забросил фотографию и принялся музицировать по ночам в мастерской.

Но беспокойная натура молодого человека не позволила ему отдаться вполне только одному делу. Еще в пору активных фотоштудий он неосторожно определил свои снимки как кадры неснятого кино. Пришло время ответить за свои слова. К открытию галереи «Виктория» его попросили придумать перформанс, что-нибудь черно-белое. Предполагалось участие в церемонии большого количества официальных лиц, предпочитающих, как известно, монохромный имидж. В результате появился интересный музыкальный проект «There is so much air & moon» на музыку Равеля. Вскоре он осуществил еще один вербальный перформанс — «Увлечение весенними гистрионами» для галереи «Ирэна».

Музыку, впрочем, молодой человек не оставлял и в это, горячее для него, время. Вместе с Василием Феликом он сочинил песню «Ап фарен» («Ехать» по-немецки), снял своими силами клип и даже умудрился показать его по УТ-1. Милая подробность: текст песни был написан на языке племен малу и зулу. Следующий музыкальный телепроект молодого человека имел не столь счастливую судьбу. Вместе с тем же соавтором за одну ночь была написана песня об итальянце, который вернулся домой и застал свою девушку с другим. Итальянец убил любовников, и всю грусть о содеянном излил в песне. Для съемки в студии на улице Мельникова был создан из теста макет Пизанской башни. Башня все время кренилась, а участники съемки пытались ее возбудить. После просмотра руководство распорядилось материал размагнитить.

Четыре месяца напряженного креатива предварили создание наделавшего немало шума перформанса «Горло». В этом месте человеческого организма молодой человек встретил Дмитрия Богомазова, театрального режиссера, с которым он плодотворно сотрудничает по сей день. Легко догадаться, что очень скоро деятельный молодой человек оказался штатным художником Театра драмы и комедии на Левом берегу Днепра, где служил тогда г-н Богомазов, в дуэте с которым и сочинились несколько интереснейших спектаклей: «Немного вина, или 70 оборотов», «Филоктет-концерт», «Обманутая» (к слову, для этого спектакля молодой человек — его сценограф — написал вместе с композитором Александром Кохановским музыкальный номер «Танец внутренностей»).

Тотальная концептуальность методов молодого человека, случалось, сталкивалась и с непониманием. Как-то некий режиссер пригласил его на постановку и после вопроса: «Ну что, работаем по-крупному?» долго выяснял, что это означает, а когда, наконец, уразумел, с испугом ответил: «Нет-нет, работаем просто!»

«По-крупному» удавалось работать с Богомазовым: «Фауст-фрагмент», «Смерть Тарелкина», «Горло SANCTUS» в галерее «Лавра». Там же, в галерее «Лавра», в 2000 году состоялся концерт группы «ВВ», оформленный молодым человеком. В следующем году он уже стал художником-постановщиком клипа новой песни этих замечательных музыкантов. После грандиозного юбилейного концерта «Воплей Видоплясова», состоявшегося на днях в Киевском Дворце спорта, от многих присутствовавших на нем маститых слушателей довелось услышать мнение, что в Украине, наконец, появилось шоу мирового уровня. Надо ли говорить, что его художником был наш знакомый?

Он продолжает самостоятельные музыкальные опыты. Пока неизвестно, когда и где состоится показ его нового авторского музыкального видео. Понятно только, что состоится обязательно.

Им сделано многое, но много меньше, чем предстоит.

Он делает больше, чем от него ожидают.

Он молод, этот Александр Друганов.