У Жюля Ренара, который всю жизнь писал намеренно скупо, вырвалось на старости лет: «Гении — это волы. Написать гениальную строчку способен каждый. А попробуйте роман...».

Николай Кузьмин гениален не только по этой шкале оценок. Но и по ней — тоже: он проиллюстрировал и оформил около ста книг (в том числе Ивана Котляревского и Ивана Франко для одного казанского издательства), к некоторым авторам (Пушкину, Лескову) возвращался до десяти и более раз! «Евгения Онегина» с его дивными рисунками издавали в Пекине и Милане, Праге и Тель-Авиве, в Югославии и Голландии. Список его печатных трудов занимает несколько страниц убористого текста, в их числе — и несколько толстых, а главное, «вкусно» написанных книг мемуаров. О выставках, о подвигах, о славе благоразумно промолчим. Как говорится в таких случаях, «по недостатку места».

Подобный ритм работы способен если и не свалить автора с ног, то неумолимо приковать его к конвейеру, выпарив живые соки из плоти творчества. С Кузьминым этого не произошло. Он начал как эстет, прожил длинную счастливую жизнь, при которой и в самые трудные годы не отказывал себе в толике эстетства (не говоря уже о годах благоденствия), как эстет сошел со сцены жизни и искусства, лелея «своего Пушкина». Да еще «Краткие замысловатые повести» красноречивого чудака Курганова... Последние десять лет жизни он мог себе это позволить.

А ведь жизнь не всегда уж так к нему благоволила. Уроженец Сердобска (звучит совершенно по-тьмутаракански) на Саратовщине, он до сорока лет ездил на малую родину «на этюды». О существовании профессии художника здесь, может, и слышали, но в ее прибыльность верить не желали. После того как Николай не выдержал экзамены в Академию художеств, пришлось ему поступать в инженерно-строительное училище. Сергей Маковский, эстет из эстетов, увидев его в студенческой тужурке, заметил одобрительно: «А ведь и правда, на одну графику сегодня не прожить...» А ведь отрок тогда уже печатался в его декадентском «Аполлоне», со всем пылом юного сердца подражая Бердслею.

Было в этой жизни все: голод (дореволюционный и послереволюционный); влюбленность в прелестную натурщицу-«каллипигу», разумеется, предпочевшую «бедному художнику» «богатенького Карабаса» (об этой истории Кузьмин решился поведать на 80-м году жизни); восемь лет на «колчаковских фронтах»; нетопленая каморка на Неве; молодость в рваных ботинках; спустя годы, в пору признания — надоедливые обвинения в «клевете на современность» и, конечно же, в формализме: как-то уж чересчур разозлили ортодоксов 30-х изображенные Кузьминым юноша и девушка, взирающие на портрет Пушкина.

Но ни грана пота, ни тени натуги нет в его блестящих перьевых рисунках. Поневоле сравниваешь его творческий метод — «рисовать без поправок, без ретуши» — с бердслеевским. В последнем случае художественный результат достигался путем бесконечных калькирований, подчисток, заделывания прорех (о чем известно, правда, только историкам искусства). Легкости рисунка научил Кузьмина маститый Билибин, который, несмотря на богатое революционное прошлое, так и не смог вписаться в новое время. «Я не умею рисовать аэропланов!» — жаловался старик в 20-е годы. Иное дело его блестящий ученик, отдавший в свое время дань «Батрачке» и «Краснофлотцу» (к счастью, это были лишь журналы). И все же главным для Кузьмина стало именно прошлое, русская классика...

О том, как он иллюстрировал пушкинский «роман в стихах», известный всем школьникам не в последнюю очередь благодаря «картинкам» Кузьмина, можно написать отдельный роман. Упомянем кратко только одну его главу: после того как эти рисунки к «Евгению Онегину» были объявлены неким влиятельным невежей едва ли не крамольными, за художника вступились самые авторитетные пушкинисты, опубликовав в его защиту открытое письмо в «Литературной газете». Результатом же трехлетнего, как принято говорить, «титанического» труда (повторяю, посторонний взгляд ни за что не догадается об этом) Кузьмина над иллюстрациями к пушкинскому поэтическому шедевру стало некое парадоксальное обстоятельство. А именно: как бы мы ни хаяли «проклятое советское прошлое», а сквозь все его годы не прерывалась тонкая (и, честно говоря, едва заметная ныне) «линия гуманизма», и Николай Кузьмин был одним из тех, кто не уставал ее ткать.

Он действительно хранил классическую культуру, освобождая ее от вериг вульгарной идеологии. Взять хотя бы его иллюстрации к лермонтовскому «Маскараду»... Вспоминается прагматичный оболтус из соловьевского фильма «Сто дней после детства», который все удивлялся, как это может Арбенин так неистово любить Нину: ведь это же так неестественно... Думается, попадись ему вовремя иллюстрации Кузьмина с их душно-винной атмосферой взвинченных страстей, юный нигилист воздержался бы от подобных вопросов. Николай Кузьмин искушен и наивен одновременно, он изящен, как денди, и простодушен, словно умелец-простофиля из русской глубинки. Глядя на его рисунки к прозе Лескова, жалеешь, что Кузьмин не проиллюстрировал Баркова. Конечно, издание смачных пакостей знаменитого охальника тогда никак не светило, но мог ведь художник и «в стол» поработать. Еще бы одного классика спас не от забытья (оно ему никогда особенно не грозило) — от клейма общественного презрения. Ведь стих «Луки Мудищева» порой не менее легок, чем стих «Домика в Коломне», да и Александр Сергеич небрежно признавал себя пиитическим душеприказчиком Баркова... А ведь игриво-пушкинское настроение постоянно чирикало в Кузьмине.

Отсюда вывод: если не все могут короли, то все подвластно эстетам.