— Резо, почему вы не любите, когда вас называют по имени-отчеству? Это же так красиво: Ре-ваз Леванович!..

— Просто в грузинском языке нет отчества. Хотя оно мне очень нравится. Оно помогает делать интонационно красивые модуляции... С другой стороны, когда по отчеству, я не совсем понимаю, что это ко мне обращение. Мысленно я нахожусь в своем языке.

— А писать по-русски вам легче, чем говорить?

— Я редко пишу по-русски. Только когда приходилось делать сценарии для «Мосфильма». Говорить — скажем, в телепередаче — мне трудновато. Приходится работать над тем, чтобы сформулировать. Хоть я не чувствую проблем ни в быту, ни в чтении книг. К счастью, я еще в детстве настолько хорошо знал русский язык, что в оригинале читал Гоголя, Чехова, Пушкина...

— Сценарии к фильмам Данелии вы по-русски писали?

— Да, на «Мосфильме» ведь. При том что это совершенно грузинское кино. Но в сценариях я ощущал сложности другого характера. Особенно когда работали над фильмом «Кин-дза-дза». Как все это по-русски скажешь? Помогало то, что Георгий Николаевич очень хорошо знает язык. Он вырос в Москве. Хотя и грузинский знает. Но у сценария вообще другие задачи. По крайней мере, я в кино всегда старался избегать длинных литературных фраз, а так: «пошел», «побежал», «спасибо!», «будь здоров»...

— Как вам пришла в голову идея поставить памятники Чижику-Пыжику в Питере и Рабиновичу в Одессе?

— Ну, это же не памятники! Это литературная шутка. Знаете, я в принципе против того, чтобы по-советски обливать бронзой живую душу. Я вам расскажу одну историю... В пустыне Каракумы есть маленький городок. Там стоял бронзовый Ленин. В тени плюс пятьдесят, а я шел с трехлитровой банкой воды. Смотрю на него — а он раскаленный! Представляете, у него макушка уже с первыми лучами солнца начинает нагреваться: пустыня, а он еще на возвышении! И я подумал: если в этом памятнике заключена его душа, что же он такого натворил ужасного, что она вот так внутри мучается? Так захотелось на него опрокинуть эту банку воды...

А вообще у голубей к памятникам правильное отношение. Они к этому делу хорошо подходят, понимают, что к чему... Вот с Пушкиным все очень просто и весело. Он допускает шутку, он много чего допускает...

— Кстати, о Пушкине: вы таки поставили памятник тому зайцу, который перебежал дорогу Александру Сергеевичу, когда он спешил в Петербург к друзьям накануне восстания?

— Ну, это ведь была не моя идея.

— Знаю, Андрея Битова. Но он утверждал, что вы вместе...

— Мы только в самом начале были вместе. Потом я уехал в Грузию, и заканчивали работу Андрей и очень талантливый русский архитектор Александр Великанов. И они сделали замечательный памятник. Очень хотелось бы на Украине поставить еще один памятник — что-нибудь из моего горячо любимого Гоголя. Он украсил мое детство своей «Сорочинской ярмаркой». Не помню фамилий этих иллюстраторов 40 — 50-х годов, но я ищу их везде. Вообще, я влюблен в украинские хаты. Вот я сейчас ехал на поезде через всю Украину — хат вообще не видно. Это очень грустно. Не дай Бог, если эта культура исчезнет! Знаете, у меня восемьсот соток земли под Тбилиси...

— Ничего себе! Восемьсот соток?!

— Нет, что вы! Восемь! Вот видите, опять с русским проблемы... Так вот, у нас есть такая же технология строительства хат из базальта. И в Мексике точно такие же строили... Хата — это уникальное явление. Экологически она идеальна. А по форме это похоже на человеческие плечи, на грудь женщины. Красивей архитектуры просто нет! Еще в Средней Азии архитектура потрясающая...

— И тоже, кстати, глиняная.

— Да-а! Это и ощущение земли, и преходящее мира... И наконец, летом они прохладные, а зимой — теплые. Что еще надо? В Грузии сначала тоже было так, но потом победили кирпич и цемент. Как и у вас сейчас. А у вас к тому же — белый кирпич. Это вообще символ советского бескультурья. Люди по наивности вкладывают все деньги в такой дом. А еще внутри — хрустальная люстра, в большом зале на втором этаже. И они туда никогда даже не заходят... Я уверен, что Гоголю, когда он жил в благословенной Италии, по ночам снились хаты.

— Вы сейчас вообще отошли от кино?

— Нет, вот закончил работу для замечательного грузинского кинорежиссера Эльдара Шенгелая.

— А с Данелией не работаете больше?

— Давно уже, после «Кин-дза-дза» и «Паспорта». Потом произошли сдвиги в государстве, Гия остался в России, я уехал за границу, работал в Швейцарии, во Франции, немного в Германии.

— Это когда в Грузии была война? Вы уезжали с театром?

— Нет, с женой.

— Ваш сын театром занимается? Он ведь оканчивал театральный?

— Оканчивал. Но он не любит театр. То есть... любит, но не считает его своим делом. У него более современные интересы: компьютер, кино...

— Получается, что ваш театр марионеток как бы возник заново?

— Сейчас его нет. Он перерос в театр-студию. Там все: и киностудия, и телестудия, и просто студия...

— И всем этим вы руководите?

— А чем там руководить? Для нового грузина или нового русского это как подсобка в доме. Главное — чтобы крыша не протекала и прокладку для крана в нужный момент купить. Мне все помогают. Вот недавно Никита Михалков — щедро, по-русски — взял и купил нам аппаратуру. И что радостно — он сделал это очень красиво... Вот мы подошли к очень важной теме — солидарности в искусстве. Все эти годы мне... даже не помогали, а просто дали жить мне и тому, что я делаю, французы. Я никогда не забуду, как мы сидели в неотапливаемом театре, и вдруг... Как он продрался?! Как долетел до нас этот элегантный француз с пятью газовыми печками?! Как он их дотащил? Сам наладил, научил нас, как это делать... Вы не представляете себе, как в театре дружат!

— Дружат?! Приблизительно представляю...

— Нет, люди — довольно добрые существа. Только мы не знаем, как это открывается, каким ключиком.

— Мне кажется, что вы-то знаете...

— Хм... Может быть. Главное — не мелькать у них перед глазами. Человек должен сам захотеть сделать вам приятное.

— Резо, вы ведь родом из Кутаиси... Скучаете?

— В крайнем случае, я сяду на машину и туда приеду. Я скучаю по детству. По-моему, я остался тем же мальчиком...

— Может, именно поэтому вы «играете в куклы» — занимаетесь кукольным театром?

— Нет-нет, это не зависит!.. Я занимался обычным театром, но на старости, когда я устал от кино, а что-то надо было делать, мне не дали большего здания — всего 60 квадратных метров. Как раз для театра марионеток. По характеру я человек не общественный. Когда больше двух, я начинаю нервничать, веду себя неадекватно... Я люблю тишину.

Меня часто спрашивают, почему я не выхожу на аплодисменты. Я объясняю: потому что в детстве, пастухом, я за одну неделю проделал такой путь, как Наполеон при Тулоне. Такую карьеру сделал! Сестра бабушки доверила мне пасти индюка. Я его пас два с половиной дня. Потом соседка мне выдала козла — еще день я его пас. Жуткое существо, но я справился. И уже к концу недели я пас корову. Представляете, какая карьера? Какие после этого могут меня прельстить аплодисменты! Было мне тогда лет шесть-семь. Представьте себе: овцы, цикады, корова... Коровы у нас чуть больше собаки. И в лучшем случае дают пять литров молока. А бабушкина давала — три с половиной. Один раз. Когда я ее накормил капустой с колхозного поля. Но бабушка молоко вылила. Потому что оно капустой пахло.

— Резо, почему вас вписывают в компанию юмористов, я не понимаю...

— (Улыбнувшись.) Я тоже не понимаю!

— ...Ведь юморист должен быть желчным, злым, немного брюзгой...

— Не знаю... Мы с Мишей Жванецким очень любим друг друга — может быть, поэтому. Но мне хорошо с ними: они остроумные, зубоскалы такие, все им нипочем, ничего святого у них нет... Вот, например, Миша Мишин. Сижу с девушкой, старый человек, пройдет мимо — она тут же за ним. Ну можно с ним дружить?!