Многие до сих пор считают гитару ударным инструментом, но все же не представляют всех ее возможностей. Люди подчас не догадываются, что с помощью гитары можно разгонять тучи, забивать гвозди, загонять домой оборзевшую собачку, выбивать пыль из ковра, играть в крокет, охотиться за мышью. Люди забывают, что из обычной гитары можно сделать камнеметательную машину, корабль, ящик для хранения интимных предметов... Много чего можно сделать, но мы забыли об этом в детстве, когда нас за это ругали и ставили в угол. А вот родители человека и гитариста по имени Марк Рибо в свое время, видимо, недоглядели за своим отпрыском и не объяснили ему, для чего предназначен инструмент. Теперь Рибо мучается сам и мучает других.

Ему совершенно по барабану — будете вы жрать во время его выступления или же пускать длинные кольца сигарного дыма в потолок. Бешенство у Марка вызывает другое: например, урчание кондиционеров и холодильников, а также вой кофеварок в баре. Этот промышленный шум мешает Рибо, потому что он сам создает шум, но не простой, а художественный. Его-то можно было услышать на единственном концерте музыканта в модном московском клубе «16 тонн».

Марк — крутой. Его гитара звучит в самых известных альбомах Тома Уэйтса, американского авангардного композитора Джона Зорна, Элвиса Костелло, но помимо этого Марк пишет еще и собственную музыку. Рибо называют легендой американского авангарда, и в этом статусе он известен уже 15 лет. Художественная сила его вещей такова, что, живи Марк, к примеру, в Киеве, его соседи вызвали бы участкового уже примерно на третьей минуте игры. Впрочем, справедливости ради замечу, что в Америке его соседи сделали бы то же самое. Потому что участковый, как и музыка, — понятия интернациональные. «Музыка Марка напоминает оркестр, который пытается играть, падая с лестницы», — заметил как-то его именитый коллега, и это еще только часть правды.

Просто Марк Рибо относится к числу тех музыкантов, которые считают, что раз у природы нет плохой погоды, то неправильных нот в музыке тоже не бывает, как не бывает и ненастроенных гитар. Его манера музицирования сродни клоунаде: ведь хороший клоун должен уметь пройти по канату не хуже канатоходца и держаться на лошади, как заправская цирковая наездница. При этом не надо думать, что Марк — эдакий заросший щетиной и насквозь пропахший подвалом чудик. Вполне обычный человек, в заурядных штанах и курточке. В белых носочках. Лицом похож на Диброва. Вот он легонько потер пальцем в основании гитарного грифа, отчего гитара издала звук, похожий на визг маленькой, мерзко скулящей собачонки, когда хозяин тащит ее за поводок. Давай, мол, Тузик, домой, а Тузик не хочет. Ничего, ща-ас захочет... Композиции Марка сотканы также из звуков двора, степи, полустанков. Его расстроенная гитара — не пренебрежение искусством, а, наоборот, преклонение перед ним. Он как бы говорит: извините, товарищи, идеально взять ноту, как ни старайся, все равно человеку не дано, поэтому я лучше и не буду. Одновременно ногой Марк включал во время выступления разные гитарные примочки, и на сцене вдруг ка-ак загудит ветер из расщелин какого-нибудь горного американского массива. Чу! А вот вдалеке пронесся поезд, оставив за собой гулкое эхо... А вот застонали какие-то болотные выпи, и жабы заквакали... Только не подумайте, что я ударился в литературщину. Натурально: послушаешь Рибо и понимаешь, что все звуки равновелики, все они — часть одной симфонии по имени жизнь.

Тем временем руки господина Рибо затеяли странную игру: они стали словно гоняться друг за дружкой по грифу, то приближаясь, то разбегаясь. Эту игру в кошки-мышки сопровождал звук скребущего, пересыпающегося песочка. Показалось, что в гитаре у Марка Рибо спрятаны ветер с моря и пластмассовые игрушки, развешанные и забытые кем-то после Рождества на заборе. Качаясь, они издавали странные стуки, как в фильмах Параджанова; сырость ранней весны, примерно март; я уже не говорю про дождь, перелески, домики фермеров и коровье мычание; и еще — шипение такой странной советской кастрюльки с пимпочкой на крышке, из которой время от времени вырывался пар... забыл название, надо у мамы спросить. Выяснилось также, что в гитаре у Марка спрятано еще несколько музыкальных инструментов типа мандолины и лиры, а также имелись кусочки блюза, кантри, босса-новы, псевдокубинской музыки, латиноамериканских танцев... Изредка они вылезали наружу в своем привычном виде, но Марк тут же старательно их комкал и прятал. Привязать его манеру игры к какому-то стилю было решительно невозможно! Рибо показывал отрывочки разных музыкальных стилей, как опытная гризетка демонстрирует фрагменты тела: слегка приподнимая платье. Дикое ощущение: вроде бы по отдельности все знакомо, но, как в пьяном мозгу, плывет и сливается в особый коктейль.

Но потом стало ясно: Марк тут ни при чем. Во всем виновата его гитара. Постепенно становилось понятно, что музыкант сам не знает, что еще отчубучит его инструмент: не он управляет гитарой, а она помыкает им, как захочет! Марк с удивленным лицом лишь следует ее прихотям. Выпустив пару резких звуков, гитара выдохлась, распоясалась и дошла до точки. Сразу стало видно, что баба она своевольная и взбалмошная, и Марк решил дать ей отдых: постепенно сбавил темп и сыграл в кои-то веки вполне классический блюз. Гитара нехотя поддакивала, иногда сопротивлялась, и тогда раздавался гром небесный и шум прибоя, и рвалось наружу содержимое кипящего котла. Рибо сидел, низко голову склоня, и играл колыбельную своей гитаре. Наконец она заснула, слышалось только мерное посапывание в ритме кантри. Гитаре что-то снилось. Что-то такое она напевала во сне, и Марк все это шепотом пересказывал зрителям.

Еще он елозил надувным шариком, оставшимся от Нового года, по струнам; шкрябал по ним куском пенопласта; стучал по деке руками — и вообще развлекался как мог. Марк любит играть классику — битлов там или Армстронга, но опять же, доведя их до полного обезображивания, так что и не узнать. Удивительно, но во всем этом что-то было — вот эта самая атмосфера, знакомая по творчеству всеми печальными людьми любимого Уэйтса. Это настроение не покажешь на пальцах, его трудно уловить. Настроение длинных трейлеров, портового шума и похмельного негромкого мата сизого лондонского (московского, берлинского) утра. Постылый мир промышленных окраин больших городов, с которым может примирить только такая музыка. Махать и плакать. Закончилось искусство, сидящее на диване, попивающее коньяк и ведущее философические беседы. Искусство выгнали на улицу, и опять оно стоит, приткнувшись к железной оградке, курит нечто едкое, кутается в куцое пальтишко... И тем не менее. Какое есть. Спасибо и на этом.