Сегодня, когда украинская сцена все заметней теряет интерес к пресловутой жизни человеческого духа, именно Хостикоеву, похоже, удается воплощать сокровенную суть актерства. Последний романтик украинского театра, он остается верен лицедейству, как страсти. Впервые я брала у Анатолия Хостикоева интервью пятнадцать лет назад, когда писала статью о его Воланде в спектакле «Мастер и Маргарита». В той давней беседе Анатолий Георгиевич рассказал мне о давней курсовой работе: студенты Ирины Александровны Молостовой ставили отрывок из шекспировского «Отелло»: «Когда я вышел на площадку, зрители — студенты и педагоги — просто полегли от хохота, настолько не ожидали увидеть меня в этой роли. Я завелся и отработал сцену на одном дыхании, на огромном накале. Отрывок закончился, я вышел за дверь в мертвой тишине. Я был уверен в абсолютном провале. И вдруг после этой тишины — аплодисменты... С тех пор я мечтаю сыграть Отелло». Нынешний наш разговор так или иначе все время возвращался к подробностям, нюансам и находкам, из которых постепенно складывалась и создавалась эта, без сомнений, главная на сегодняшний день его роль. Кажется, и сам актер ощущает потребность в объяснении не случайности найденного, точности и обоснованности достигнутого в этой работе, сыгранной на сцене Национального театра имени Ивана Франко.

— В афише «Отелло» написано, что вы автор художественной концепции спектакля.

— Все очень просто: я пришел к Виталию Малахову с предложением поставить «Отелло». Несколько лет назад я играл заглавную роль в его созданном для Эдинбургского фестиваля спектакле «Яго», и он меня принялся уговаривать снова взяться за этот образ. Это было очень заманчиво, потому что Яго я уже играл и, как писали в Великобритании, играл неплохо. Но, если бы я не сыграл Отелло сейчас, то позже, думаю, просто не потянул бы эту роль по многим причинам. Месяца два мы вели переговоры, и я, в конце концов, сумел убедить Малахова репетировать со мной именно этого персонажа. И очень рад, что у меня все-таки хватило разума и настойчивости и веры в себя доказать правоту этого решения.

— Удивительно, что именно тема национального, расового отличия героя от иных персонажей, казалось бы, столь зримо и буквально присутствующая у Шекспира, не раз звучавшая в уже легендарных классических постановках этой трагедии, оказалась столь остро и неоднозначно воспринята нашей публикой.

— Когда у Малахова возникла эта тема — иноверца, мы долго думали над тем, что именно она сегодня означает. Естественно, это было до событий 11 сентября. И как неожиданно и жутко созвучной времени оказалась эта идея! Отелло — иноверец не в религиозном смысле, он, кстати, и по пьесе — христианин. Но он просто другой, чужой. Я некоторое время колебался, стоит ли именно на этом строить образ. Тем более что во мне самом течет другая кровь. А потом решил: уж коль так складывается, почему бы мне тогда и не сыграть если и не самого себя, то человека, который любит свою землю, свою родину, но при этом остается иным по крови. Меня всегда волновал вопрос не столько национальный, сколько самоидентификации. Мой отец — осетин, который всю свою послевоенную жизнь прожил в Украине, но так и не почувствовал себя здесь до конца своим. Я помню был случай, когда он вернулся с работы в полном отчаянии: «Я всю войну прошел, я всю жизнь здесь прожил, я строил эту больницу, а сейчас пришел человек и говорит мне: убирайся, нацмен...». Обычно подобные конфликты всегда сглаживала мама. А в тот день ее рядом не было, и отец достал винтовку, чтобы убить начальника, который его оскорбил. Слава Богу, когда он начал ее собирать, я проснулся и подскочил: папа, не надо! И вдруг он, взрослый мужчина, начал рыдать... Акцент у меня в спектакле, между прочим, практически отцовский. Он именно так по-украински и говорил. И вот все это как-то вошло в спектакль. Мне самому нравится, что он получился противоречивый. Для меня премьерный спектакль был пока лучшим. В тот вечер я был абсолютно уверен во всем, что делаю... Реакция же публики была не совсем ожидаемой... Я не могу сказать, что зритель во мне веру в точность того, что я делаю в роли, пошатнул. Но он дал мне почувствовать некую зыбкость почвы, на которой я стоял. Для меня работа над этим спектаклем не остановилась. Просто я теперь понимаю, что именно еще нужно сделать. Но в целом после премьеры я почувствовал себя счастливым человеком. Как может быть счастлив актер, который сделал роль. Это длилось какое-то мгновение, но секунду истинного актерского счастья я испытал.

На днях я снова была на «Отелло». Если бы в нашей прессе существовала традиция, скажем, еженедельных театральных обозрений, отслеживающих не только событийно премьерную, но и повседневную, постоянно пульсирующую жизнь театра, минувшая неделя наверняка была бы отмечена в подобной хронике таким пассажем: еще одно подтверждение получила распространенная практика опытных театралов не торопиться посещать премьерные показы. Только теперь можно уверенно утверждать, что спектакль «Отелло» в Национальном театре имени Ивана Франко — одна из самых ярких и неоднозначно воспринятых постановок текущего сезона — состоялся как подлинный акт искусства.

По каким законам театральной алхимии четырехчасовое громоздкое зрелище вдруг оживает каждым эпизодом? Обретает единое дыхание, а вместе с ним — ту театральную, художественную, образную цельность и убедительность, которые уже не требуют никаких объяснений. Бесстрашными и стремительными переходами Хостикоева — Отелло от ироничной отстраненности к открытой аффектации, от почти истерики — к гротескной выходке, от психологической вибрации — к изысканной пластике яростно и властно очерчивалось само пространство трагедии. И в этом пространстве с какой-то почти биологической страстью блаженную эйфорию разъедала и вытравливала неизбывная душевная мука.

— Говорят, что Андрей Жолдак собирается восстановить свой спектакль «Кармен» именно для франковской сцены. Вам снова предстоит играть Хозе?

— Еще Сергей Владимирович Данченко хотел взять этот спектакль в репертуар театра. Теперь Богдан Ступка обратился к Жолдаку с конкретным предложением сделать это в нынешнем сезоне. Сложность в том, что весь текст, который мы произносили в «Кармен», был импровизированным. Там нет выписанных диалогов. Теперь нужно сделать пьесу, зафиксировать все реплики, перевести их на украинский язык. И еще одна сложность: герою в первом акте спектакля 19 лет. Все-таки я выгляжу более зрелым мужчиной. Богдан Сильвестрович предложил, чтобы молодого Хозе играл в спектакле мой сын Георгий. Он дебютировал в «Отелло», в роли Родриго. Я очень переживал за него. И рад, что он не спасовал. Безусловно, на нем лежала большая ответственность, и он ее чувствовал. Но, как мне кажется, очень достойно выглядит в спектакле. Он пытается подходить к профессии серьезно. Мне нравится, что в нем есть и взволнованная искренность, присущая юности, и чувство меры. А это как раз то, что необходимо, чтобы сыграть юного Хозе. Самое главное: ему предстоит понять специфику взаимоотношений с партнерами. И на это будет слишком мало времени. Но, мне кажется, он справится: другого выхода у него нет. Что я сам собираюсь еще играть? Вот будет «Кармен». Потом, я думаю, как это уже бывало у меня и, в общем-то, в какой-то степени естественно для такого большого коллектива, как Театр имени Франко, может опять наступить в родном театре затишье. Я к этому внутренне готов и поэтому рассчитываю, что, наверное, сыграю роль в антрепризе. Есть очень хорошая пьеса «Возвращение Дон Жуана». В ней Дон Жуану уже 50, он живет в глуши со своей Донной Анной. Живет размеренной и спокойной жизнью. А люди никак не могут смириться с этим. Начинают провоцировать его на авантюры и любовные подвиги. Ставить спектакль будет Виталий Малахов.

— В отличие от ваших коллег, вы не часто появляетесь на телеэкране.

— Там мне, как правило, предлагают какие-то разовые акции типа «покрутите барабан в нашей лотерее». Правда, вот снялся в сериале «Госпожа удача». Хотя от продолжения пришлось отказаться: для этого нужно было на три месяца уехать в Москву, а мы как раз выпускали «Отелло». Вот мы говорили о счастье... Для артиста счастье — заниматься любимым делом и получать за него достойные деньги. За спектакли, телепрограммы, фильмы. Чтобы не нужно было суетиться, бегать, искать, где бы заработать копейку. Я не могу сказать, что это унизительно, но это тебя душевно ослабляет, угнетает, ты теряешь какое-то важное самоощущение. Я ведь понимаю, что, как и у любого актера, может наступить момент, когда на меня могут перестать ставить спектакли. Для театральной игры нужны физическая выносливость и душевный покой. Потому-то и нельзя чересчур суетиться: не останется сил и сосредоточенности на главное. В идеале, конечно, я предпочел бы получать деньги только за спектакли. И посвящать себя только театру. А так приходится делать то, что мешает главному: то нужно куда-то ехать и проводить презентацию, то на каком-нибудь банкете, пардон, спеть песню...

— И деньги приносит в основном это?

— Только это! Только это! Но это и есть та самая суета. Мне очень дорог мой младший ребенок, который просто требует к себе внимания. Он же не понимает, что папа зарабатывает деньги. Ему хочется, чтобы папа был дома. И он страдает, если и я, и Наташа (Наталья Сумская. — Авт.) заняты, и он нас не видит. Вы говорите — телевидение. Ну и какой особый смысл в том, чтобы просто так светиться на экране? Мне предлагали участвовать в том же «Золотом гусаке» или «Белой вороне». Я мог надеть полосатый пиджак и войти в программу. Я ничего не имею против того, что делают ребята. Им это, в конце концов, нравится, они там работают с любовью. И, кстати, благодаря той же «Белой вороне», некоторые наши артисты получили огромную популярность. Их люди теперь на улице узнают, а актеру это всегда льстит. Но себя я в таких программах не вижу. И потом, сейчас на телевидении, куда ни посмотришь, то анекдоты травят, то стряпней занимаются. И больше ничего.

— Не опасна ли для артиста такая дистанцированность от мест, где реально поддерживается его популярность? Артист — ведь существо публичное.

— Но сам человек — ведь очень одинокое существо! Дружба, это настроение ремарковских «Трех товарищей» — все это актуально только в какой-то период жизни. Потом, за некой чертой, когда проходит молодость, ты начинаешь понимать, что все это мираж. Дело не только в конкретных разочарованиях, которые случались в моей жизни. Хотя и в них, конечно, тоже. Но ведь кто-то разочаровывался и во мне. И это дает мне основание считать, что человек — существо самодостаточное. Я мог бы не повторять банальность, что, дескать, ты один приходишь в жизнь и уходишь из нее один, но она справедлива. Если человек находит в себе силы быть равным самому себе, в том числе и в профессии, то он уже многого достиг. У меня сложилось так, что мне сейчас, кроме моей семьи, практически ничего не нужно. Я не буду сегодня суетиться, чтобы ухватить какую-нибудь суперработу или, скажем, пробиваться в кино через знакомых на московских киностудиях, хотя, теоретически, и мог бы это сделать. Но для меня чрезвычайно дорого то состояние благополучия, которое у меня есть внутри. В самом себе. В семье. Нельзя сейчас распыляться на какие-то вещи, которые могут этому состоянию навредить. Я все равно буду искать возможность больше находиться дома. Я знаю, что многие это не приветствуют. Говорят, человек закрывается в своей скорлупе. А я в этом не вижу ничего плохого. Мой мир настолько, казалось бы, всем открыт, а мне кажется, что никто обо мне ничего не знает. И, наверное, это правильно. У меня почему, как правило, с прессой не складывается? Потому что журналисты ждут от меня каких-то озорных историй, они словно хотят увидеть во мне какого-то ими же самими выдуманного Хостикоева. Им не интересен такой Хостикоев, каков он есть на самом деле. Им нужно: сколько жен, когда, что, почему. Но мне уже не хочется создавать вокруг себя нечто искусственное. Это время ушло. Единственное, в чем я уверен: нужно быть в форме, и поддерживать ее как можно лучше и дольше. Вот был период: у меня практически десять лет не было больших ролей. Но я ждал, знал, что должно что-то поменяться, что я все равно буду их играть. Я не желал никому зла. Я как бы отрешился: нет, так нет. Я пытался искать себя в каких-то других делах. Начал ходить в очень серьезные и тяжелые походы: новые впечатления давали пищу для новых ощущений. Я начал писать, и нашел в этом какую-то отдушину. И потом, когда появилась работа, я был к ней готов. Я в театре не ощущаю какого-то особого положения, которое нужно бояться потерять. И в то же время я сам про себя знаю, что, по большому счету, могу достойно встречаться в работе с режиссерами и актерами самого высокого класса: я не боюсь, что могу оказаться не на уровне. И то, что у меня есть сегодня, принадлежит мне, оно сделано мной. И потому я никому ничего не должен.