Невольно мне пришлось стать свидетелем разговора между молодой еще женщиной и мужчиной, очевидно, ее многолетним бойфрендом. Женщина рассказывала о фильме, где мужчина оказался трусом и позволил группе насильников удовлетворить свою похоть, надругавшись над его подругой. В устах рассказывающей эту жуткую историю женщины герой картины был безусловным мерзавцем, впрочем, как и все остальные представители его пола. Ее терпеливый собеседник, видимо, жил в другой системе понятий, а, кроме того, вероятно, как и его собеседница, проецировал ситуацию на себя, а потому все время повторял: «А если бы они его убили? Разве жизнь не дороже?» На что женщина, явно не слыша собеседника, настойчиво твердила свое: «Я бы ни за что не согласилась на это, пусть бы меня лучше убили!» Дальше она приводила исторические примеры — о дуэлях и рыцарстве, а он все продолжал рассуждать о гамбитах и необходимости принесения малых жертв во имя спасения главного. Нетрудно предположить, что, оставаясь на своих позициях, собеседники никогда друг друга не смогут понять: ведь в правде каждого из них содержалась лишь часть правды общей, зато каждый из них в этой критической ситуации достаточно четко определил главное — свою неприкосновенную территорию. Для нее, если она не лгала, это было то, во имя спасения чего она скорее готова была бы умереть, — женская честь; для него это была жизнь, просто жизнь. Она знала (или, по крайней мере, хотела убедить в этом мужчину), что без чести не будет жизни, он — что без жизни не будет чести. И каждый из них во имя своей святыни готов был принести жертву — святыню другого.

«У них нет ничего святого!» — так обычно комментируют поступки, кажущиеся кощунственными. Ну, например, девушка позволяет обнимать и целовать себя на глазах у многомиллионной страны. Чуть больше десяти лет назад, я это прекрасно помню, даже найдя укромный уголок в одном из киевских парков, ты не был уверен, что за твоей спиной в самый поэтический момент не возникнет блюститель нравственности в мундире и не поведет борьбу с нарушениями общественного порядка (до тех пор, пока не получит отступного, позволив оценить, сколько стоит его «святой долг»). Впрочем, нет, даже у самого отъявленного проходимца есть святая святых — то, что он не продаст ни за три рубля, ни даже за пять. Например, у того проходимца, который, когда мать спрашивала, кому нужна его малая, средняя и большая ложь, отвечал: «Українi, мамо, Українi». Бедная мама, она вздыхала, отводила глаза и — опять вздыхала. Или у другого, бывшего парторга, который нынче самозабвенно призывает отстраивать храмы, поскольку «честь, совесть и ум нашей эпохи» воплотились именно в религии...

На третий день пребывания в Германии я вдруг резко ощутил какое-то беспокойство и спросил у своих друзей, почему нигде не вижу привычных на родине блюстителей святынь — полиции? Друзья расхохотались и пообещали мне обязательно показать местного стража порядка. И действительно, спустя три дня они обратили мое внимание на одинокую фигуру зеленого мотоциклиста вдалеке. Вскоре мне представился еще один случай столкнуться с местными святынями, когда, гуляя по летнему Берлину, мы оказались невдалеке от рейхстага и друзья предложили «забежать» туда, а заодно и ополоснуть грязные от пыли лица. На мои недоуменные вопросы они терпеливо отвечали, что так у них здесь принято: заходи, куда хочешь, смотри, только не бесчинствуй.

В общепринятом значении противоположностью «священного», сакрального как ценности, установленной наивысшим авторитетом, является профанное — некое нейтральное, распростертое перед святынями существование. Святыни ХХI века, очевидно, находятся где-то там, в сердцах наций — в храмах ее духовности, наук и культуры, в то время как все мы живем в профанном пространстве. Но кто же мелькает передо мной на экране телевизора и заполняет первые полосы газет — профаны, святые или боги? Возможно, у кого-то их мельтешня уже давно вызывает раздражение, и он выключает телевизор, потому что ответы на незаданные вопросы перестали его интересовать. Но он, этот профан, не прав. Ибо нельзя обрывать зримую, а может быть, даже и животворную нить, связывающую нас, периферийных профанов, с нашими же авторитетами и установленными ими ценностями, за которые кому-то и жизнь отдать не жалко. Жить-то нужно по понятиям.