Пятнадцать лет назад родилась знаменитая группа «Вопли Видоплясова», или просто «ВВ». С тех пор имя Олега Скрипки неразрывно связано с этим славным коллективом. Сейчас даже трудно представить, но кто видел Скрипку еще на сцене студенческого театра миниатюр «Вымя» (радиофакультет Киевского политеха), те, кто знали еще того Скрипку, считали, что новоявленная группа «ВВ» — мимолетная увлечение, ибо Скрипка — Актер! Впрочем, и сейчас есть основания так думать. Если бы его жизнь пошла чуть по-иному, наш театр приобрел бы редкого артиста, не просто обаятельного, но владеющего эффектом осмысленного присутствия в пространстве сцены. Таких артистов в нашем театре можно перечесть на пальцах одной руки.

На прошлой неделе, после возвращения «ВВ» из короткой поездки в Португалию, мы встретились с Олегом Скрипкой в тихом ресторане «011» на Подоле. Говорили именно о его театральном опыте. Начали, конечно, с блестящего студенческого театрика «Вымя».

— Спасибо. Приятно, что вы об этом вспомнили. Ведь после КПИ театр меня настолько заинтересовал, что я захотел им заниматься, не профессионально, но глубже, и знать побольше именно о современном альтернативном театре. И я попал в экспериментальную студию пластической и драматической импровизации, где изучали, в частности, опыт Гротовского. Руководил ею Анатолий Черков, Шура Токарчук и Юра Яценко вели тренинги. Туда я и ходил несколько лет.

— В то время было довольно легко попасть на профессиональную сцену. Вас эта идея не привлекала?

— Тогда уже зарождался «ВВ», и я ребят из группы стал приглашать на тренинги в студии, они смотрели на студийцев, как на сумасшедших: ведь это то же самое, что слушать, как музыкант просто пассажи гоняет. Они критиковали меня. И я ушел из студии. Правда, позднее три месяца работал с Валерием Бильченко над «Макбетом». Это был классный проект. Я должен был создать из актеров ансамбль, вокальный и инструментальный. То есть они играли роли и еще должны были петь. Бильченко и мне предложил небольшую роль, на английском языке. Но до спектакля дело так и не дошло: Бильченко уезжал на гастроли в Германию, а я во Францию, и чувствовал, что останусь там надолго. Вот так закончилось. Но во Франции, к радости моей, оказалось хорошее поле для разнообразной артистической деятельности. Вообще там традиционно артисты осваивают в профессии разные параллельные тропы — такой закон выживания. Я понемногу познакомился с разными людьми из театральной и хореографической среды. Современная хореография там — танец, музыка, театр, цирк и даже поэзия, и все это может быть в одном спектакле. Мне эта сфера очень понравилась. Мне сначала дали маленькую роль в спектакле «Де кодекс» Филиппа Декуфле, одного из самых известных постановщиков современного танца во Франции. Мы потом, в 1996 году, показывали этот спектакль в Киеве и Москве. У Декуфле я еще сыграл, уже большую роль, в представлении «Музыкальная шкатулка». А параллельно с этим я участвовал в спектакле «Собака — это неплохо». Сначала он планировался как моноспектакль: актриса написала пьесу, затем они с режиссером решили ввести в действие музыканта, мы стали работать, и вскоре я был уже не только аккомпаниатором, но и актером, вел диалоги, пел, танцевал. Мы этот спектакль сыграли, наверное, раз сто, показывали его на Авиньонском фестивале, в 95-м, кажется, году, затем еще месяц играли в Париже, гастролировали с ним по Средиземноморскому побережью. Как-то на сцене меня увидела режиссер Катрин Сорба и пригласила в свой спектакль «Банда Петрушек». Собственно, я заменил в нем актера, который не мог поехать с театром на гастроли в Америку. А я поехал. Спектакль играли в университетских городках, для студентов, изучающих французский язык. Смешно, но мне запретили признаваться, что я не француз. Роль у меня была сугубо драматическая, музыки никакой. Я играл отставного полковника, занимающегося экспериментами с нервно-паралитическим газом. Вот, наверное, и вся моя театральная практика. После возвращения в Украину я плотно общаюсь с товарищами по прежней студийной деятельности, может, мне и хотелось бы иногда что-то еще в театре попробовать, но «ВВ» поглощает все время. Вообще же, каждый актер, как я понимаю, проходит некие стадии постижения своего дела. Впервые попав на сцену, ты просто забавляешься, а потом надо суметь превратить твою забаву в профессию, в очень серьезное занятие, а уж потом в этом серьезном занятии опять найти удовольствие. Так вот, я этого процесса не прошел.

— Есть ли в Украине режиссер или театр, с которым бы вы хотели работать, имея такую возможность и свободу выбора?

— Боюсь, что уже поздно. Я настолько перегорел в этом смысле, что это даже сложно представить. С возрастом становишься все консервативнее. Я уже, наверное, замкнулся на музыке. Теперь мне было бы уже тяжело перейти в театральную колею. И если даже на время я в нее вскочу, то потеряю динамику в музыке, а этого мне не хочется.

— А ваше недавнее участие в телемюзикле «Вечера на хуторе...» — это разве не другая колея?

— Да, но это мой первый киношный опыт, это то, чего я всерьез не умею, потому нельзя считать, что я тут всерьез «вступил в иную колею». В театре я более или менее научился видеть себя глазами зрителя. А тут надо видеть себя глазами камеры, мертвого предмета, и этому я еще не научился, эта практика очень отличается от сценической.

— Интересно, а рок-сцена удовлетворяет потребности актерской души или здесь действуют другие правила?

— Конечно, всегда хочется превратить рок-концерт в спектакль, чтобы все было так же тщательно продумано и отработано, как в театре. Чтобы каждая деталь работала и каждое ружье стреляло. Но это никогда не удается, поскольку рок-концерт — более хоаотичная субстанция. Плюс пагубная традиция: тут нет места эстетству, тут детали не так прорабатываются, тут свой стандарт, и правила игры в рок-музыке не позволяют решать творческие идеи театрального уровня.

— Жалеете об этом иногда?

— Всегда. Но я настолько удалился от театрального опыта, что на какие-то вещи, может быть, уже и не реагирую, смирился. Приезжаем на концерт в незнакомый зал, света на сцене, как всегда, мало, публика тебя видит плохо, и ей начинает казаться, что ты халтуришь. Это обидно, но, очевидно, неизбежно. Редко бывает иначе. Допустим, в Питере я выступал с сольной программой в тамошнем эстрадно-музыкальном театре. Там весь персонал — театральные люди, они точно чувствуют и правильно ставят свет, это тебе помогает. Или декорации — ведь на эстраде вся наша аппаратура выглядит как грязь, а режиссер мог бы это расставить так, чтобы оно работало на смысл зрелища. Ведь и микрофон, и гитарный усилитель, да что угодно может работать как декорация и помогать выводить концерт на уровень спектакля.

— А вам самому никогда не хотелось поставить спектакль? Допустим, рок-оперу?

— Рок-опера — жанр старомодный, мне кажется. Это было интересно в 70 — 80-х годах. А ставить что-то самому... Видите ли, я так создан, что не мечтаю о невозможном. У меня такой характер.

— Но при этом вас, кажется, не раздражает обыденное. Недавно видел по телевизору, как вы отвечали на всякие попсовые вопросы — очень спокойно.

— Меня раздражает или вышибает из седла единственная вещь — недоброжелательность. А в телепресс-клубе оказались ребята очень доброжелательные, им было интересно, они на меня не тюкали и не старались показывать мне кузькину мать. Чего же обижаться?

— Вы часто ходите в театр?

— Теперь редко. Причины две: нет времени, и, что печально, я все больше и больше приобретаю статус человека из телевизора, у меня все меньше пространства для простого человеческого существования. Попадаю в публичное место и сразу... автографы и прочее. Как тут нормально посмотреть спектакль? Приходится уходить.

— Поэтому для беседы избран этот ресторан?

— Да, здесь тихо и люди добродушные.

— Вы только что вернулись с гастролей в Португалии...

— Мы были с концертами в Порто и Лиссабоне. Там много наших соотечественников на заработках, говорят, сто тысяч. За границей выступать проблематично, честно говоря. С одной стороны, это легкий хлеб: ведь там у наших ностальгия, они, услышав украинский язык, готовы отдать тебе все симпатии без остатка! А с другой стороны, чтобы концерт прошел как надо, должен случиться некий душевный перелом и у зрителя, и у тебя. А если у публики все время позитивное восприятие, то она не вникает в детали, в то, что тебе важно. Это просто безумная радость, зомбирование телевизором. Тут иногда надо очень сильно осадить публику, завести разговор о другом, а потом уж перейти к музыке. Это не всегда удается. В Порто — не удалось. Было все вроде здорово, но для меня тут показатель очень простой: ты уходишь со сцены под аплодисменты и «браво-бис!», но если при этом голова болит, значит, что-то произошло по энергетике неправильно.

— А в этом смысле ощущения на эстраде и на театральной сцене — разные?

— Разные. В драме «тратишься» меньше. Но там ты можешь прикасаться к каким-то очень тонким энергиям, которые рок-музыке недоступны. Кроме того, сегодня в театре ты можешь заниматься одними энергиями, а завтра постараться затронуть иные. А в рок-концерте это сложно, поскольку у него есть определенная динамика, и ты эту динамику не можешь остановить, ибо все рухнет; это как некие волны, которые должны идти постоянно. А в театре, если все правильно построено, ты можешь пробовать все что угодно, и все будет работать на тебя. Ты можешь там даже свой сценический страх использовать как открытие, как художественную неожиданность. А в рок-концерте все более или менее ожидаемо. А самое страшное, что произошло на сегодня, — это то, что народ реагирует на песни уже бесконечно прокрученные телерадиоэфиром, и люди абсолютно не прислушиваются ни к новому материалу, ни даже к старому. Им не нужно то, что ты предлагаешь. Это печально, и тут уж никак невозможно тонко работать. Когда играешь даже хорошую песню, «Весну» или «День народження», ее как бы «знают» все, и не хотят знать ее такой, какая она именно в этот момент, на этом концерте. То есть тут опять вторгается некий неизбежный элемент попсы. Вообще, сама рок-культура у нас практически тоже исчезла, ее подменила поп-культура, у которой статус еще ниже. Но это уже другой разговор.

...Когда мы с Олегом уже закончили беседу и собрались уходить, девушки из персонала ресторана все же попросили у него автограф. Но так тихо и деликатно, как на дипломатическом приеме говорят: «Сэр, у вас шнурок развязался». Автограф был дан. И всем было хорошо.