Театральную информацию, которую раньше приходилось неделями собирать по газетным крохам, теперь получаешь в секунду. Ты кликни, тебя не заставлю я ждать. «Кликнул» на сайте theatre.open.ru — и в ответ мгновенный портрет нашего театрального мирка в любом временном измерении. Всякому критическому оху и вздоху находится теперь место на виртуальной полке.


Надо признаться, что моих критических междометий на сайте не сыскать. Сочинял книжку мемуаров, занимался Школой-студией, сотворял булгаковский телесериал. Театральную критику забросил, а став предметом этой критики с «Уходящей натурой», принялся обдумывать новую главу современного театрального романа. Грех пропустить сюжеты, подброшенные некоторыми моими знакомцами по задорному цеху. Увлекательная получается глава! По театрам, впрочем, шлялся, копил впечатления, предполагая оформить их на свободе. Искомая свобода совпала с новогодними каникулами, с поездкой в Штаты. Здесь на берегу океана стал вспоминать прошлогодний театральный снег, еще не истаявший на сайте моего мозга (это чтоб поддержать виртуальную тему).

Писать о русском театре в Америке трудно. Тут свои настроения, вполне эсхатологические. После 11 сентября все видится с поправкой на «Ground Zero» — нулевой уровень — так именуют теперь то место в Нью-Йорке. В канун Нового года в «Одеоне» на премьере «Войцека» заставляли расфуфыренных парижанок открывать свои изящные сумочки, и никто не сопротивлялся повальному обыску. Это эхо «Ground Zero» в Париже. На Таймс-сквере в Нью-Йорке в ночь на 1 января семь тысяч полицейских охраняли порядок, снайперы на каждой крыше, люди с собаками и приборами, улавливающими радиацию. Огромный хрустальный шар 2002 года с выгравированными именами погибших в сентябре падает вниз под восхищенные возгласы полумиллионной толпы. Герои дня у них теперь — пожарные, их обожают, как прежде обожали кинозвезд. Моя дочь и ее приятели в новогоднюю ночь отплясывали в манхэттенском ресторане с местными пожарными из соседней части. Ребята как на подбор, в полной амуниции, в любую секунду готовы тушить и спасать. Все оказались соседями на «Ground Zero», и с этим приходится считаться не только в Нью-Йорке, но и в Москве.


Америка Америкой, но я ведь о прошлогоднем русском снеге. Главный праздник года — Московская олимпиада. Не было сил отозваться на это событие вовремя. Может, потому, что праздник походил на щедрое грузинское застолье: не успеешь просмаковать одно блюдо, как уже тащат пять новых, еще более пряных и экзотических. Олимпиада затмила, но не отодвинула некоторых свершений и событий в teatrе.ru. Комическое одушевление Евгения Миронова в английском фарсе, фантастическое мастерство Константина Райкина в «Контрабасе», упрямое стремление Михаила Козакова извлечь из антрепризы художественный корень (так играют у него «в Стриндберга» Владимир Стеклов и Юлия Рутберг). А финальное музыкальное соло новой звезды «Ленкома» С. Фролова? А несколько секунд «Уроков русского» (по М. Жванецкому), в которых Михаил Левитин при помощи Давида Боровского мистически воскресил свой город, своих родителей и соседей, которых страна знает «по Жванецкому». Мало смеются на «Уроках русского»? Но и сам Михаил Михайлович смеется сегодня совсем иначе. Одесские старости...

Летом — грандиозная Олимпиада, осенью — скромный фестиваль «Нового европейского театра». От «Альцеста», сочиненного Кимом, к немецкому «Огнеликому» и русскому «Пластилину», а от них к новым работам неистощимого Евгения Гришковца — вот программная кривая нынешнего «НЕТа». В немецкой пьесе, представленной режиссером О. Коршуновасом, подросток вступает в инцест со своей сестрой, а потом обливает бензином ненавистный дом, поджигает его и с наслаждением наблюдает, как сгорают в очистительном пламени ни в чем не повинные родители. Запах бензина в доме на Новослободской — не виртуальный, настоящий. Режиссура Коршуноваса «огнеликая», строгая, без признаков этического пафоса или, не дай Бог, сентиментальности. Не в пещерах Торо Боро, а в центре Европы, в буржуазном милом доме зреют бациллы тотального разрушения. Диагноза духовного «нулевого уровня» молодой немецкий драматург и его сосед по поколению режиссер из Литвы не ставят и лекарств от напасти не рекомендуют. Но смотришь спектакль с неизбежной оглядкой на 11 сентября (что, вероятно, в планы создателей спектакля не входило).

И в те же дни Роман Виктюк предложил свою версию «Мастера и Маргариты». Порхают обнаженные торсы, зависают в эффектных балетных позах булгаковские герои. Ни муки, ни любви, ни боли. Короткий флирт с дьяволом. Почему-то захотелось позвонить своему старому товарищу Льву Додину и отговорить его ставить «Мастера». Пусть книга чуть отдохнет от нас, полежит, как земля под паром.


Но Виктюк не в «НЕТе», он уже классик и сам по себе. Зато Гришковец показал сразу две работы, к которым сайт предлагает аккомпанемент из десятков статей. Кажется, все уже разгадали в искусстве русского Дарио Фо, предсказуема его манера, облик, его застенчивое утонченное косноязычие, самодеятельная оснастка «бедного театра», предметом которого долгое время был сам Гришковец. И вот впервые, кажется, он рассказывает не о себе, а об ютландском сражении. Подробно — путаная история военных кораблей, которые англичане назвали дредноутами. Детальное описание пушек, снарядов, того, как погибали моряки сто лет назад, не опозорив кусочка раскрашенной материи, именуемой национальным флагом. Гришковец сооружает море в тазу, пускает туда бумажные кораблики, поджигает их. Он сам берется за флажки и сигналит нам о страсти, о героизме, о мужской силе и слабости. «Дредноут» звучит как сложноподчиненное объяснение в любви. Гришковец может плести свои истории сколько угодно, но ты знаешь, что в какой-то момент он подберется к тайникам твоей души и ударит по ней каким-нибудь самым неожиданным образом. И вот этот момент наступает. На авансцену выходит русский тральщик. Вы, кстати, знаете, что такое тральщик (у Гришковца все главное вводится при помощи этого «кстати»), ну я вам сейчас расскажу — и подробно рассказывает о ничтожестве этого фанерного суденышка, вооруженного одной скромной пушечкой-мухобойкой для того, чтоб мины расстреливать. Против дредноута тральщику делать нечего. И вот, поди ж ты, именно этот гадкий утенок вышел в море и оказался лицом к лицу с немецким бандюгой, вооруженным до зубов. И громила просигналил суденышку, чтоб тот спускал флаг, сдавался, а не то, мол, разнесу в щепки. И тогда русский капитан приказал расчехлить пушечку и готовиться к бою. А дальше Женя Гришковец, как бы не интонируя, бросит финальную фразу о том, что немцы пропустили тральщик живым и невредимым, потому что, расстреляй они его, во веки веков не обрались бы позору. В этот момент не у меня одного спазм подкатил к горлу.

Это про мужские игры. Про то, что такое честь и что такое человеческий театр в эпоху «Ground Zero».


Роман Козак поменял «сайт». Из мхатовской золотой клетки прыгнул в худруки Театра имени Пушкина, заколдованное, как известно, место. В легендарное проклятие Роман не верит, но все же начал он не на большой сцене, а на малой, над которой проклятие Алисы Коонен не властно. Начал японской пьесой «Академия смеха», пригласил двух гастролеров — Николая Фоменко и Андрея Панина — и сразу попал на свою главную художественную ноту. С этой ноты он начинал много лет назад в «Эмигрантах» Мрожека, а потом пытался не раз повторить, развить или хотя бы приблизиться к высоте, что была уже завоевана. Не получалось. Он рискнул пойти кружным путем, через японскую стилизацию, через театр масок — к природе актерства, к вечной и всевластной игровой стихии, которая открывает человека до дна. Так открывает, что даже японский цензор Сикисака себя узнать не может.

Аверченко шутил про наших цензоров — стальные мозги, медные лбы, чугунные подбородки — расцвет русской металлургии. У японцев по части металлургии, как выясняется, ничуть не хуже. Николай Фоменко создает маску японского инквизитора, вставляет в рот что-то вроде кастета, выдвигает бульдожью челюсть, которая за весь спектакль не позволила солдату идеологического фронта улыбнуться. Военный человек, приставленный к искусству, он относится к своим обязанностям с изобретательным фанатизмом. С тем же изобретательным фанатизмом отстаивает свое право шутить местный халтурщик и драмодел, затеявший перелицевать на японский лад «Ромео и Джульетту». Цензор и драмодел в конце концов оказываются лишь версиями мировых масок: Пьеро и Арлекина, рыжего и белого клоунов. Ах, какая рискованная, какая раскованная игра ведется! И дело уже не в пьесе и не в китайско-японской войне, на которую, того гляди, призовут смешливого и потливого драматурга. Дело в том, что в цензоре проснулся инстинкт творчества, сотворчества, и эту песню уже не задушишь, не убьешь. Вот тут-то впервые улыбается цензор Сикисака, и то, как это делает шоумен Фоменко, дорогого стоит.


Цензор у Козака становится творцом, а папаша Убю у А. Калягина — польским королем. Польша игрушечная, кукольная, выдуманная больше века назад Альфредом Жарри. Пьеса в России практически неизвестна, известен лишь скандал, который сопроводил премьеру «Ubu Roi» в Париже в 1896 году. У нас тогда последнего царя короновали, а у них впервые со сцены произнесли слово «merde», то есть дерьмо. После этого оскорбленная публика двадцать минут негодовала и не давала начать спектакль. Чудный девятнадцативечный снег, комфортабельный французский эпатаж. Накануне, перед тем как пошел смотреть «Убю» в театре Et Cetera, кликнул кнопку общегосударственного канала. Давали ток-шоу «Моя семья». Крашенная перекисью девица, гордо глядя в глаза страны, обрадовала: «Пора быть свободной и всегда быть готовой к любви. А посему трусов больше не ношу. Вот и сюда сейчас пришла без трусов». И дальше вокруг этого приятного предмета разгорелся нешуточный философический спор. После такого эпатажа непристойности папаши Убю казались детсадовской шалостью. Александр Калягин попал в «Убю» на свою исконную детскую комедиантскую ноту. Угадал ее болгарин Александр Морфов, который сочиняет с Калягиным уже второй спектакль. Ребенок, отрывающий лапки у пойманной мухи, бесполый толстяк-андрогин, обряженный в штаны-подгузники, чертовски обаятельное насекомое с красным беретом на голове, из-под которого торчит клоунский рыжий парик, — от Чаплина до Никулина всех впитал этот Убю, всех попытался увековечить.

Убю с Нового Арбата сквернословит именно по-детски. Merde как манифест, как метафизика бытия не играется. А между тем с этого мелкого хулиганства начинается целая линия мирового театра. Merde — основа материальной жизни, мир, освобожденный от всех культурных скреп. Merde — свобода, бесчинство и отчаяние художника, который не хочет быть ассенизатором и водовозом. Последнюю тему Калягин — Убю не играет, он ведет тему иную, немаловажную: какое, мол, merde нами правит. Эту мысль не оспоришь, но и не содрогнешься от новизны. Зато какие возможности могут открыться перед актером, когда он поверит, что такие роли, как Убю, питаются авторской кровью и выходят, как сказал бы автор «Балаганчика», из департамента полиции нашей собственной души. Калягин стоит на пороге классической высокой клоунады, придуманной французским школьником. Школьник превратился в поэта, наркомана, анархиста и «сексуального левшу». Огнеликий мальчик эпатировал буржуа и при этом, сам того не ведая, приоткрыл подполье художника, тот «нулевой уровень», с которого мир теряет смысл и годен лишь на печальную переработку. «Уважаемые товарищи потомки, роясь в сегодняшнем окаменевшем говне», — вот вам русский ответ Убю в гениальном исполнении другого огнеликого самоубийцы. Чтобы «Король Убю» читался в этом контексте, театру Калягина надо еще обрести своего зрителя, свои параметры, свой горизонт зрительских ожиданий, даже свою критику, без которой полноценный театр не живет. Помогает ли замечательному актеру пишущая братия? Кликнем на сайте: «Король-биндюжник», «Истина в дерьме», «Ubu твою мать» — это в лучшем случае. Видимо, предчувствуя такую реакцию, лукавый клоун заранее придумал месть. Король начинает в спектакле небольшую войну с населением и истребляет его излишек путем повешения. На разных суках висят недалеко друг от друга лишние люди, все как один театральные критики, все на «ский» (дело-то в Польше происходит). И меня грешного не забыли. Обижаться не приходится, компания подобралась вполне приличная (за одним исключением).

Вот бы действительно собраться такой компанией на каком-нибудь хорошеньком сайте, пригласить туда еще нескольких друзей, живых и ушедших, не только тех, кто на «ский», но и на «ман», «ич», «ов», «ых», и поговорить бы о разных разностях. О том, каков сегодня уровень дерьма и каковы нонешние мудилы, как любит выражаться папаша Убю. Сдвинули бы там бокалы в виртуальном пространстве и выпили бы в честь наступившего года Лошади, а также teatra.ru, который живет и даже фестивалит, несмотря на «Ground Zero» и всемирную la merde. Эта субстанция у французов, как и земля, женского рода.