Событие встречи с личностью, речь о которой пойдет в этих заметках, встречи самой что ни есть буквальной, воочию, во плоти не только книжных сокровищ, но и реального человеческого облика для того, кто оказался к этой встрече причастным, — факт, безусловно, биографический. Явление Аверинцева поражает любого, кому довелось видеть этого человека за кафедрой, присутствовать на его лекциях или — вот уж подлинное наслаждение! — внимать дивному единству облика и голоса мастера, читающего стихи (свои, речь о которых ниже, и написанные другими). А после этой встречи остается ощущение какого-то удивительно точного, пусть и кратковременного, совпадения с самым главным «сценарием» твоей собственной судьбы. И, дабы это ощущение действительно не оказалось всего лишь приятно тешащим провинциальное самолюбие воспоминанием, глаз уже привычно ищет на полке самое несомненное свидетельство нового приглашения к начатому так открыто и искренне недавнему диалогу: новые сборники автора «София — Логос: Словарь» (2-е издание) и «Стихи духовные», выпущенные киевским издательством «Дух i Лiтера».

Их одновременное появление очень симптоматично: ведь, как и предыдущие работы Аверинцева (хотя бы изданные в середине 90-х знаменитые монографии «Риторика» и «Поэты»), это книги-двойчатки, для полноты звучания авторского слова нуждающиеся друг в друге, или, как сказал бы философ, друг друга полагающие. Разница между предшествующими книгами и теми, что изданы сейчас, однако, не менее существенна, чем сходство: перед нами уже не исследование о поэтах, но собственное поэтическое выступление (отдельные стихотворения, писавшиеся и периодически публиковавшиеся, большей частью в польских переводах, в течение двадцати лет, впервые изданы цельной книгой); ученый же труд «София — Логос» — книга, собранная настолько «по-аверинцевски», что, кажется, даже у читателей, хорошо знакомых с многочисленными сборниками его работ, просто захватывает дух (это, несомненно, самая немонографическая из монографий Аверинцева, принципиально совмещающая под единой обложкой академически-дистанцированные энциклопедические статьи 60—80-х годов и тематически и стилистически куда более свободные заметки и выступления последнего времени, причем открытость этой структуры подчеркнута и финальным списком трудов автора книги, непременно требующим дополнения хотя бы тем самым сборником, который мы держим в руках, и венчающей корпус собственно научных статей беседой ученого со своими киевскими слушателями). В том-то все и дело, что существование энциклопедических колонок «Любовь», «Судьба», «Воскресение», «Чудо» (сюжеты об их появлении в 60-е годы в «Философской энциклопедии» или БСЭ — материал для совсем особого рассказа) внутренне оправдано строками «Стихов духовных» как самым несомненным свидетельством подлинности религиозного опыта, запечатленного в статьях; тоненькая, и впрямь будто детская поэтическая книжечка (из тех, что «томов премногих тяжелей») буквально и незримо стоит за плечами «по-взрослому» солидного «Словаря» (недаром и оформлены обе книги в едином стиле — с фрагментами стенных мозаик Софии Киевской на первой странице обложки и портретом автора статей и стихов на последней). Что же до самих «Стихов», то здесь уникальна прежде всего инициатива вложить в форму традиционно анонимную (все издания за два последних столетия русских духовных стихов — от Бессонова до Георгия Федотова — это именно сборники произведений безымянных святых старцев, «калик перехожих») предельно личное, «слишком человеческое» содержание, рассказать об индивидуальном внутреннем опыте так, чтобы строками этих славословий-молитв могла выговорить себя — в самом непосредственном смысле — душа каждого. Читателю «Стихов духовных», неоднократно напоминает сам автор, не найти здесь душевности в том обычном понимании, какое для европейца последних столетий прочно связывается с лирикой (в духе филологических штудий самого Аверинцева речь должна идти именно о «сердечности», в корне отличной от «душевности»); поэтический мир сборника — это мир, вызванный к жизни силой авторской личности, но сама эта личность, перипетии ее внутренней жизни занимают в книге весьма скромное место. Путь, которым достигается такое саморастворение в другом, по Аверинцеву, и есть путь истинной любви — ответственной человеческой воли к постижению того, что не есть ты сам, будь то предмет профессиональных занятий ученого-гуманитария или непосредственно переживаемая реальность другого человека, из ежедневного опыта известная каждому из нас. Для того же, кто (страшно выговорить) утратил способность любить, окончательно отказал другому в его праве на существование именно в качестве другого, «не-я», окружающий мир превращается в ад — Ад буквальный, как настаивает создатель «Стихов» в миниатюре, написанной в развитие известной сартровской сентенции «другие — это Ад» («так правду Ада Ад исповедал», — четырехкратным ударным «а», словно имитирующим муки адовой тесноты, заклинает Аверинцев своего читателя).

Подчеркнем еще раз: быть самим собой для автора «Словаря» и «Стихов» означает не отрекаться ни от чего, что стало твоим (признания в собственном «москвофильстве» или почтительные упоминания имен своих университетских профессоров в его публичных выступлениях — явления того же ряда, что и непременное указание в конце каждого стихотворения на дату, а иногда и место его создания), но именно в силу этого получить возможность выйти за собственные пределы, услышать других и быть услышанным самому («Господи, отними меня у меня — и предай меня всецело Тебе!» — повторяются у Аверинцева, вслед за Жуковским, слова молитвы швейцарского отшельника XV века), «всерьез поверить, как сказано в одной из статей «Софии—Логоса», что стоишь в некоем реальном отношении к Богу». Единство поэтических и научных импульсов потому и оказывается возможным, что ни один из них до конца не сводим к другому; подобное познается подобным, чтобы быть проясненным в своем собственном неповторимом облике, окончательно стать самим собой. Ученому, грешащему приписать исследуемой эпохе вкусы и понятия своего времени, в аверинцевском мире соответствует человек, небескорыстно вглядывающийся в другого, чтобы разглядеть в нем свои собственные черты (на языке его излюбленных метафор, зеркалом подменяющий окно); понять свое время, как и обрести себя самого, можно, лишь растворившись до конца в своем предмете (в другом), в акте деятельной любви (лучшая школа которой — наука, о любви, о «филео» к этому предмету и толкующая постоянно), отдав ему себя безвозвратно.

А для читателя этих стихов каждая их строчка, каждое новое признание — не только огромная радость, но и страшное испытание: как-то уж очень доверительно здесь все сказано, слишком откровенно, гораздо больше, чем позволено, чем можно принять, чем принято; это не заслужено тобой, но дано тебе в дар как милость, а потому требует что-то изменить в себе самом — как залог твоего ответа на посланную весть, на напоминание (в книге и облике явленное) о бесконечной, невместимой уму реальности слова...