— Дмитрий Михайлович, ваше имя является одним из знаковых в украинском искусстве. Творчество Гнатюка хорошо знают не только в Украине. Удается ли сейчас выезжать на гастроли, учитывая вашу загруженность в Национальной опере?

— Сейчас я меньше выступаю с концертами, потому что очень много сил отнимает режиссура. Профессия режиссера мне близка: в свое время я окончил Киевский институт театрального искусства. По большому счету, постановка спектаклей помогает мне продолжить творческую жизнь. Ведь в нашей Национальной опере собралось очень много талантливых, одаренных людей — это и певцы, и артисты хора, балета, и художники сцены... Общение с ними доставляет истинное наслаждение. Одним словом, для меня Киевский оперный — это то место, где я наиболее полно могу себя реализовать. А впервые я услышал оперу, когда мне стукнуло 20. Это было в послевоенном Киеве, куда после демобилизации я приехал поступать в консерваторию. Как вы сами понимаете, время было тяжелое, столица лежала в руинах, и начинать музыкальную деятельность было невероятно сложно. Но мной, наверное, двигала некая сверхсила, которая не позволяла свернуть с предназначенного пути. Уверен: на то, чтобы я стал певцом, была Божья воля... Окончив консерваторию, я начал работать в столичном Оперном театре, где еще студентом мне довелось услышать наших великих исполнителей. Кстати, мне кажется несправедливым, что для многих оперное искусство ХХ века ассоциируется прежде всего с российскими мастерами — Шаляпин, Собинов... А ведь в Украине творили такие гранды, как Донец, Паторжинский, Гришко, и, конечно же, нельзя не вспомнить великого исполнителя Бориса Ивановича Гмырю. Меня учила гениальная актриса Мария Литвиненко-Вольгемут. Я не представляю себе людей более талантливых...

— Трудно ли было вам начинать в окружении таких талантливейших людей?

— Конечно, ведь это были корифеи, представлявшие эпоху вокального искусства. А мне — в ту пору начинающему артисту — довелось открывать новую страницу в жизни нашего театра. Ведь я, кроме работы в театре, исполнял и современные песни. Хотя многие старые мастера часто говорили мне: «Что ты этим занимаешься, оперному исполнителю такие песни не нужны». Но все же я любил и люблю хорошую эстрадную песню. Достаточно вспомнить такие шедевры, которые фактически уже стали народными песнями, как «Рiдна мати моя», «Черемшина», «Летять нiби чайки», «Очi волошковi», «Два кольори»... Их исполнение совершенно не мешало мне работать над оперными образами.

— На украинской сцене есть несколько непревзойденных исполнителей — это вы, Евгения Мирошниченко, раньше блистал безвременно ушедший Соловьяненко... А сегодняшние молодые артисты, на наш взгляд, стремятся только к одному — заработать как можно больше денег, а потому многие уезжают за рубеж.

— У нас есть прекрасные молодые исполнители, но, к сожалению, у них нет заинтересованности реализовать себя в Украине. Знаете, когда молодые таланты стремятся поработать за рубежом, я их во многом понимаю. Могу открыть секрет: в шестидесятые годы одна авторитетная американская фирма хотела подписать со мной контракт на пять лет. Дело дошло уже до оформления бумаг, но вмешались наши, как принято говорить, партийные и государственные органы... Понимаете, тогда желание поработать за рубежом нашим спецслужбам объяснить было невозможно. «Как это так? Это что получается: Гнатюку не нравится работать в Советском Союзе?» И никакие аргументы не действовали. Почему-то тогда не понимали простой вещи: если Гнатюк или Мирошниченко будут петь за границей, то это повысит международный авторитет страны.

В прежние времена (да и сейчас тоже) очень плохо оплачивался наш труд. Раньше ведь за концерт и Ростропович, и Ойстрах, и Гилельс, и менее известные исполнители — все получали одинаковую сумму. И если, к примеру, на зарубежных гастролях того или иного исполнителя «Госконцерт» зарабатывал пять или десять тысяч долларов, то самому певцу неизменно платили 220. Но я был счастлив, что имел возможность ездить по миру, и делал бы это даже, если бы мне платили 100 долларов за заграничный концерт. Конечно, хотелось обеспечить свою старость, но, к превеликому сожалению, даже то, что удалось собрать, сэкономить, пропало и обесценилось после распада СССР. Казалось бы, появилась независимая Украина, в которой я всегда мечтал жить и работать без не поддающихся здравому смыслу притеснений, а я — остался без сбережений. Зато в прошлом — такие абсурдные случаи, об одном из которых просто не могу вам не рассказать. На гастролях за рубежом я исполнял арию из оперы «Князь Игорь», где есть такие слова: «О дайте, дайте мне свободу...» А мне поставили этот классический репертуар в упрек: «Что же вы — приехали в логово капитализма из прекрасной социалистической державы и требуете свободу?»

— На вашем творческом веку вам довелось повидать столько стран, что, наверное, любой путешественник вам бы позавидовал. А помните, в скольких государствах мира вы побывали?

— (Смеется.) Я помню, где не был. До сих пор жалею, что мне не довелось съездить в Китай. А вообще побывал в стольких местах, что и перечислить трудно, я выступал в Японии, Индии, Исландии, Новой Зеландии, Австралии, не говоря уже о европейских странах. Очень понравились Канарские острова...

Думаю, что не ошибусь, если скажу, что мало кому из артистов удавалось так много гастролировать, хотя бы потому, что языковой барьер преодолеть невероятно трудно. Ведь если ты исполняешь всемирно известные арии Фигаро, Демона, Риголетто или героев опер Джузеппе Верди, которого я считаю Шекспиром в музыке, Чайковского, Римского-Корсакова, то зрителю они понятны уже потому, что их исполняют повсюду много-много лет. Эти произведения стали интернациональными в хорошем понимании этого слова. Я пел на итальянском, русском, немецком... И это было эффектно! А вот исполнителю украинской песни нужно спеть, раскрыть образ так, чтобы люди воспринимали твое искусство, не зная языка, на котором ты поешь. Думаю, мне это удавалось.

— Во время ваших зарубежных вояжей, наверное, происходило немало интересного?

— Однажды я приехал в Японию. А в те времена среди иностранных, в том числе и японских, слушателей большой популярностью пользовалась наша песня «Черемшина». Выступать мне довелось в огромном выставочном зале, где собралось десять тысяч зрителей. Вы прекрасно понимаете, что на такой колоссальной площади нельзя петь без микрофона. Но я даже не догадывался, что японцы задумали проделать эксперимент. Во время исполнения песни они выключили звук, и я почувствовал, что мой голос звучит на полную силу в огромном зале без усиления! Публика взорвалась шквалом аплодисментов. А потом я пел эту песню на бис уже вообще без микрофона! Воистину сама природа и Бог помогают певцам показать, на что они способны...

Вспоминаю гастроли в Африке (в общей сложности я объездил с концертами 15 африканских стран), где наша речь абсолютно непонятна. Так вот, когда я пел украинские песни в тех краях, где, по сути, нет традиций оперного искусства, зрители интересовались, о чем я пою. Вы только представьте себе: я видел перед собой множество чернокожих людей, которые меня не понимали, но им нравились слова, мелодия, они прекрасно чувствовали, сколько души я вкладывал в эти песни. И я был счастлив, я ощущал ауру сцены. Вы знаете, я уверен, что каждая страна имеет свой неповторимый образ.

— Во время быстротечных гастролей вам удавалось, так сказать, «почувствовать» страну?

— Да. Скажем, в Америке с гастролями я был около двадцати раз, многократно бывал в Канаде. Вспоминаю свой «автопробег» по США. Если до этого я внутри Штатов обычно передвигался на самолете, то в 1991 г. мне предложили добраться из Нью-Йорка в Майами автомобилем. И знаете, я получил колоссальное удовольствие! Это было настоящее открытие Америки — красивой, богатой, благоустроенной страны. Я в восхищении от американцев, гордящихся своим государством, поющих гимн, стоя, положив правую руку на сердце. Причем все его знают наизусть! А у нас «Ще не вмерла Україна» даже не все парламентарии сподобились выучить. Многие депутаты во время исполнения гимна не хотят вставать...

— Нам кажется, что большинство читателей не знает о том, что вы коллекционируете живопись. С чего началось это увлечение, и что оно для вас значит?

— Я влюбился в изобразительное искусство, когда мне было семь лет. У нас в селе расписывал церковь выдающийся художник Ивасюк, который, к сожалению, в 1937 г. был репрессирован. Он жил в нашем доме, и я имел возможность познакомиться с его работами — «образками», нарисованными на дереве, которыми моя мама накрывала посуду с молоком. Вот тогда и родилась моя любовь к картинам. Прошли годы, и я познакомился с произведениями корифеев украинской живописи — Пимоненко, Васильковского, Левченко, Колесникова, Боровиковского... Это художники, которые передали в своих полотнах быт, историю, настроение людей. А уже придя на работу в столичный оперный театр, познакомился с нашим театральным художником. Ему очень понравилось, как я исполнял партию Остапа в «Тарасе Бульбе». Зная, что я интересуюсь живописью, мастер подарил мне несколько своих этюдов... Вот так было положено начало моей коллекции. Меня интересовало творчество многих украинских живописцев, например, Богомазова. Как по мне, хотя это дело вкуса, произведения Богомазова лучше работ Пабло Пикассо. Этого мастера долго запрещали, не признавали.

— А сегодня вы пополняете свою коллекцию?

— К сожалению, за последние 10—13 лет я ничего не собрал: на это просто не было денег, ведь все мои сбережения обесценились. Но раньше я покупал картины, как только появлялись свободные средства. И «отшлифовывал» свою коллекцию, оставляя в ней лишь работы живописцев конца ХIХ — начала ХХ столетия. Очень многие полотна пришлось отдать только потому, что они не помещались в моем жилище. Например, до сегодняшнего дня с грустью вспоминаю картину Беркоса «Весна», которая занимала слишком большую (по меркам квартиры) площадь и могла экспонироваться лишь в музее. Более пятидесяти работ я передал в запорожский музей. Раньше я часто давал картины на разные выставки, сейчас делаю это редко: уж очень плохо они там сохраняются — где-то раму разобьют, полотно поцарапают...

У меня есть прекрасные работы Мурашко, Маневича, Васильковского, Левченко, Пимоненко, Трутовского, Колесникова, Святославского... Не знаю, продолжат ли мою коллекцию дети и внуки, но я очень хочу, чтобы полотна, собранные мной, сохранялись очень долго после меня, может быть, даже столетиями. Мне не раз предлагали продать, скажем, работы Мурашко. Но я отвечал: «Ни за какие деньги такая красота не продается». Вы не представляете, какое настроение появляется, когда встаешь утром и взгляд падает на картины. И зачарованно всматриваешься в потрясающее небо на работах Васильковского. Не раз я ловил себя на мысли: картина — это нарисованная песня. Смотришь и хочется петь...