Из интервью Мураками известно, что сами эти интервью он давать не любит (но уж когда общается с корреспондентами, то высказывается неспешно и обстоятельно). Также он не приемлет каких бы то ни было массовых движений и идеологий, не любит японских националистов и не смотрит телевизор. Не верит в гороскопы, реинкарнации, сны и гадания. А если без «не», то Харуки Мураками родился в 1949 году в Киото, учился на факультете классической драмы в университете, держал джазовый бар в Токио. Писать начал в 29 лет и с тех пор выпускает в среднем по роману в год. Первые четыре из них — «Слушай песню ветра», «Пинбол», «Охота на овец», «Dance, dance, dance» — уже переведены на русский (www.susi.ru). В 33 года он бросил курить и начал тренироваться; ежедневно совершает пробежки и плавает в бассейне; просыпается в шесть утра и ложится спать в 10 вечера; ест здоровую пищу. Остальное, то есть не что, где, с кем и когда, а о чем, о ком, почему и зачем, о Мураками можно понять из его книг.

Об этих книгах спорят литературоведы, пытаясь точно обозначить их жанр, дескать, что это за романы — «фэнтэзи» или «ненаучная фантастика», и меня эти споры, честно говоря, искренне изумляют. Ведь книги Мураками, как ни странно это прозвучит, вовсе не о том, о чем их сюжет. Сюжет, пожалуй, самое попсовое, что в них есть. А все, что этот сюжет сопровождает — умственные терзания героя — это чистый реализм, и оно-то и есть здесь главное, потому как интереснее не то, что происходит с героем по сюжету, а то, что он об этом думает и как он это излагает (куда уж реалистичнее — совсем как в жизни). Итак, перед нами жизнеописание (или мыслеописание) лирического героя. Как в поэзии, где граница между личностью персонажа и личностью автора едва обозначена, или, к примеру, как в прозе Буковски или Генри Миллера. Как в поэзии, наверное, все-таки точнее. Потому что у Мураками потрясает в первую очередь метафорическая плотность рассказа. Медитативная концентрированность на мельчайших деталях, чувственных ассоциациях, нюансах ощущений — это невозможно придумать или вспомнить, это можно только фиксировать. Жизненной необходимостью метафор Мураками заражает. Скажем, читая «Охоту на овец» в метро, тут же чувствуешь потребность определить, какой именно стук колес ты слышишь (не вспомнить что-нибудь банально-заезженное, а понять, как стучат колеса), какой взгляд у отмороженного типа, сидящего напротив, или каков запах газеты, разворачиваемой твоим случайным соседом. Эффект Мураками — это когда все вокруг настойчиво требует дефиниций. Ради такого можно читать хоть про овцу.

При этом добрая половина героев Мураками не имеет имен: сам главный герой, его загадочная подруга с совершенными ушами (она становится Кики уже в «Dance, dance, dance»), его старая кошка (она, в конце концов, нарекается Селедкой, потому как иначе ее отказывался принимать новый хозяин). По Мураками, имя — случайное название, не имеющее отношения к сути, сравнение же или ассоциация — сама суть. Его произведения — икебаны ассоциаций: «Поджарил в тостере хлеб, которому исполнилось трое суток. По вкусу он напоминал штукатурку»; «Кто-то вдалеке упражнялся на пианино. Звук такой, как если бежать вниз по подымающемуся эскалатору»; «Уже несколько месяцев и даже лет я сижу на дне глубокого бассейна. Теплая вода, мягкий свет — и тишина...».

Ассоциации — особый язык. Очень личный. Совпадения ассоциаций и ощущений безотчетно принимаются как сигналы о родстве душ (также, как и общие «культурные герои», то и дело всплывающие в размышлениях и рассуждениях Мураками — Достоевский, «Роллинг Стоунз», Стен Гетц, Керуак, «Talking Heads»...). Я вполне допускаю, что реплика о двух друзьях, напоминавших «пожилую семейную пару», которая для меня сочна, красива и содержит целый букет нюансов, кого-то совершенно не зацепит; вопрос «Почему каждая весна пахнет одинаково?» я воспринимаю как знак особого доверия и признания со стороны писателя, который откуда-то знает, что я тоже знаю запах весны; а пассаж о том, что причина оголтелого воркования голубей та, что «у них болели мозоли на лапках», для меня и вовсе одно из важнейших жизненных открытий последних лет. Потому что я тоже люблю копаться в собственных ассоциациях, распутывать тончайшие нити сбитых в комок мозговых извилин.

Несмотря на такое интимно-мозговое родство, в какой-то момент осознаешь, что книги Мураками издаются по всему миру многотысячными тиражами (только представлю себе толпу «родственничков» — сразу делается не по себе). Значит, дело все-таки не в точности личных ассоциативных попаданий. А в самом методе: ежесекундно чувствовать мир и общаться с другим на языке своих мироощущений. И другой, оказывается, понимает. Разница лишь в том, что меня это удивляет, а Мураками, похоже, нет.