Читаю Мураками.

Слезы заливают глаза, очертания букв расплываются, как пейзажи на полотнах импрессионистов. Моих слез и соплей хватило бы на десять проливных серий о жизни честной бразильской девушки и непорядочных бразильских парней.

Мураками в этом не виноват. Во-первых, он японец. А во-вторых, я всего лишь простужен. Насморк, знаете ли.

Вот если бы я умел рыдать от радости, тогда да. Тогда бы стоило представить себе нечто большее, чем жалких десять брусков телемыла.

В моих мозгах традиционно происходит несварение японской литературы.

Причины этого просты, как рыбный промысел: я никогда не пил сакэ, никогда не понимал, зачем разводить вокруг чая целую церемонию, и даже такую полезную вещь, как кимоно, надевал не более двух раз в жизни. Понятное дело, сакуры тоже не нюхал. Да и про гейш врать не буду. А самураев, которых семь, всегда боялся больше атомной войны.

Кроме перечисленных проблем меня в общении с экзотикой японских психологических моделей всегда подстерегали неприятности и покруче. И после книг Юкио Мисимы, и после фильмов Такеши Китано я понимал лишь то, что ничего не понимаю, и было обидно. Ведь неистребимое желание постигать «язык иной культуры» оборачивалось расшибанием лба обо что-то вроде стены. Так и лбов этих не напасешься, думал я. А чего-то вроде стен — и без того хватает.

И вот — очередной японец: очень модный (недавно услышал от Андрея Куркова, что в Англии книгами Мураками завалены газетные киоски), достаточно скандальный (подвергается жесткой критике на родине как «безродный космополит»), загадочный (молчалив, не любит журналистов).

Популярность, гениальность и, прошу прощения, культовость Харуки Мураками, просочившегося к нам сперва из Интернета, а вскоре — уже в книжном варианте — явившегося романами «Охота на овец» и «Dance, dance, dance», выпущенными санкт-петербургской «Амфорой», уже приобрела в киевской богемной среде какой-то неприятный, салонный, возбужденно ажиотажный оттенок. Дескать, «как, вы еще не читали?!» Практика доказывает, что это очень плохо. В том смысле, что по-настоящему великие книги не должны попадать в список обязательных тем для светского обсуждения. Поэтому спешу выразить надежду, что с творчеством Харуки Мураками произошло в нашем восприятии недоразумение (а все потому, что Виктор Пелевин почему-то никак не напишет новый роман).

Мураками — медлителен и эмоционально скуп. Его повествование состоит из череды необязательных событий, жидких диалогов, в которых сквозит единственно нежелание героев разговаривать друг с другом. С другой стороны, недосказанность всегда порождает изобилие смыслов.

От журналиста, созидающего рекламные тексты и прочую пустоту вокруг себя, уходит жена. Уходит — ну и ладно. С глаз долой, из сердца вон. Все равно не было ничего между ними уж такого. А то, что появляется взамен, вызывает низкочастотные чувства. Девушка-проститутка с очаровательными ушами. Любовь не любовь, но хоть какое-то оживление. А потом появляется овца. Единственная в мире овца, которую следует разыскать. Эта овца время от времени вселяется в подходящего человечка и становится его сущностью. Она всемогуща и злопамятна. Эдакое упрямое животное.

Что за овца и откуда — неведомо. И знать незачем. Но поиск овцы — вот о чем стоит рассказывать.

Человек — пустота. Овца — смысл. Проблема лишь в том, что пустоте страшно. Слишком странный смысл стоит за дверью — он звенит колокольчиком, просит сигарету и не отказывается от спиртного.

Мир — пересечение знаний и стихий. Иногда в нем что-то происходит — и клочья иного бытия бесстыжим образом свисают с привычных фонарных столбов. Так и эта овца. Инородная сущность среди оболочек пустоты.

Но если уж судьба свела тебя с овцой, никуда от нее не спрятаться. Ведь овца легко становится и судьбой, и мыслями, и даже обликом.

Ну, и как это понимать? Что со всем этим делать? — вправе поинтересоваться читатель. Мураками на обложке подставляет под эти вопросики свое припухлое лицо и предлагает ждать. Когда-нибудь эта история закончится. Возможно.

А пока в его романах звучит музыка активного невмешательства. Это когда мир вокруг и внутри рушится, взывая к всевозможным инстинктам (прежде всего — самосохранения), но упрямое сознание не слышит разрушительного грохота. Ведь внутри смерча намного спокойнее. Герой Мураками — японская разновидность Обломова, которым обстоятельства бросаются, как дети снежками. Например, встречается дзэн-Обломов с человеком-овцой впервые — и ничего, кроме пространных разговоров. Во следующем романе «Dance, dance, dance» они встречаются снова — и опять ничего. Дзэн-Обломов не понимает, чего от него хотят. А человек-овца нервничает и кричит ему: «Танцуй. Пока звучит музыка — продолжай танцевать. Понимаешь, нет? Танцуй и не останавливайся. Зачем танцуешь — не рассуждай. Какой в этом смысл — не задумывайся. Смысла все равно нет и не было никогда».

Или «танцуй», или «мы ничем не сможем тебе помочь». Прелестный выбор. Достойный выбор. Танцующая пустота — замечательное зрелище.