В пятерке авторов художественной группы «Живописный заповедник» Николай Кривенко — вроде бы самый бесхитростный. И пожалуй, самый загадочный. Высок, как тополь; опушен короной вьющихся волос; борода-лопатка (никто сейчас такие не носит, даже художники); невозмутим, для постороннего взгляда — едва ли не заторможен. Кажется, и вежды у него чуть раскосые? (Кличут его за глаза «Мудрецом»: сказка ложь, да в ней намек). По количеству изрекаемых коанов может поспорить с Александром Сухолитом. Но только сумрачный скульптор появляется на людях от силы раз в полгода, а Кривенко — весь «в миру», что, как ни странно, его не портит.

На выставки художников-нефигуративистов всегда заходишь с некоторой опаской: в тебе словно предполагается наличие благоговейного придыхания (зато и не нахамят здесь в лицо, как у вчерашних «коммунаров»). А ежели не достиг «совершенномудрия», так лучше молчать в тряпочку. Либо же изображать восторг... Справедливости ради, основания для него находятся, хотя и не на каждом шагу.

Но экспозиция в «Ателье Карася» приятно удивляет своими, так сказать, внекартинными особенностями. Да, конечно, здесь нашлось место для «старого доброго Кривенко»: мягкие, словно прикосновения кошачьих подушечек, струения сине-розовых мазков, форматы картин — выше среднего (все же уступают Тиберию Сильваши); просветленный минор, душок аскезы и... Аквариум, начиненный сухой травой и морскими, краснозевыми ракушками. Гипсовый лев в металлическом футляре. Имровизированный рычаг из двух крашеных балок. Металлическая клетка, подмазанная «под соломку», с чем-то краснопушистым и хвостистым внутри. Чугунный веер у камина. Ах, да, ведь это же предмет галерейного быта!

...Как ни крепились мастера украинской абстракции (назовем их этим рабочим термином, хотя, знаю, и не нравится им он) выходу за пределы живописной плоскости, а пришлось-таки его совершить. Зря отдали инсталляцию на откуп бойцам трансавангарда: те потешились ею, чуть не сломали впопыхах, да и выбросили долой. Подхватили ее, родимую, «пластики» (еще одна, вынужденная дань популярному ярлыку) — и какая теперь их совместная выставка обходится без монументально-лодочного остова? А сегодня пришел черед и для их старших товарищей, ранее делавших ставку на герметические искания и «приключения цвета». В этой области их заслуги неоспоримы.

Николай Кривенко и раньше отдавал предпочтение фактурным расследованиям, среди которых находилось место для «рубцов» и «шрамов», подрывающих тотальность живописного полотна. (По сравнению с ними «надрезы» Лючио Фонтана выглядят звеньями косметической операции; странно, что украинский мастер предпочитает Поллака, с которым у него ничего общего.) Шут с ней, с инсталляцией, как жили раньше без нее, так и сейчас проживем. Но картину-то никто ведь «не отменял»? Так почему же все меньше становится картин (заметьте: не авторов), о которых хочется спорить до полуночной хрипоты? Просто помнить их дольше срока экспонирования? Или так: поместить их на обложку всенародного календаря?!

Боюсь, что разговор мой становится чуточку некорректен, так как по всем трем номинациям Кривенко явно не получит «проходного балла», и не стоит с него этого требовать. (Претензии — к господам реалистам, пусть им и будет стыдно.) А наш герой силен в ином. Не настроением, а состоянием: выставочный зал, как ванна тягучего спокойствия, которое вяжется за зрителем, выходящим на суетный Андреевский спуск. Его стряхиваешь, как туман, — и, как туман, оно остается с тобой.

И как ранее Кривенко отгораживался от суеты сосредоточенными тональными медитациями, так и сегодня он расставляет ряды «оборонительных заграждений» в виде рам, изощряемых «до невозможности». В рамочной стихии Кривенко поистине действует без «всяких рамок». Полотно, распинаемое вервиями между досок. Преображенное в восточный свиток. Слившееся по всему периметру с обрамлением. Акцентирующее верхний его порог изящной прорезью. Пятящееся от скульптурных кудряшек маргинесс. Или эффектно дополненное модерновским фризом. И пианино, в нижней части. Как выяснилось позднее, это также собственность галереи, и «под картиной» оказалось непреднамеренно. Но ведь не так уж это важно, правда ведь? Где начинается картина, где она кончается, о том знает только автор...

Вот такой парадокс: он колдует с рамами, а самому не ведомы никакие «рамки» и никакой кондуит. Мир не ловил его, да автор сам его поймал. И ускользнул прочь юркой рыбкой...