Энциклопедический словарь французского языка «Максидико» наряду с истолкованием терминов приводит также даты их введения в употребление. Между прочим, согласно ему термин «проза» в современном значении рождается только в середине XIII столетия, и, таким образом, не только мольеровский Журден, но и все человечество поразительно долго не знало, что оно говорит прозой. Не так ли обстоит дело и с постмодерном, в эпоху которого мы, кажется, вступили, не заметив этого? Что такое, собственно, постмодерн?

Появление этого понятия словарь «Максидико» и большинство исследователей датируют маем 1980 года. Мэтр отечественного литературоведения, академик, автор множества солидных монографий Дмитрий Владимирович Затонский в своей новой книге «Модернизм и постмодернизм. Мысли об извечном коловращении изящных и неизящных искусств», изданной харьковским «Фолио», решительно порывает с этой традицией. И хотя в предваряющих это небольшое по объему, но чрезвычайно серьезное исследование «Нескольких чистосердечных признаниях» автор и заявляет: «Вообще никакой книги о постмодернизме я писать не собирался, мне такое и во сне не снилось!», видимая легкомысленность стиля и конструкции его работы, каждая из двенадцати глав которой снабжена своеобразной «интермедией», отражает всего лишь его требовательную самокритичность. Не претендуя на академическую солидность и окончательность своих выводов, Дмитрий Затонский как бы приглашает читателей к неформальному обсуждению поставленной им проблемы.

Самая сильная аргументация автора концентрируется именно в упомянутых «интермедиях», где анализируется ряд «знаковых» литературных произведений: «История мира в 10 с половиной главах» Джулиана Барнса, «Гаргантюа и Пантагрюэль» Франсуа Рабле, «Запах. История одного убийцы» Патрика Зюскинда, «Пилат» Александра Лернет-Холения, «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена» Лоренса Стерна, «Последний мир. Роман с Овидиевым репертуаром» Кристофа Рансмайра, «Дон Кихот» Сервантеса, «Райские псы» Абеля Поссе, «Подруга французского лейтенанта» Джона Фаулза, «Мадрапур» Робера Мерля. Обрамляют книгу рассказы о двух итальянских постмодернистах — Умберто Эко и Итало Кальвино. Обычно особенности постмодерна объясняют «от противного», сравнивая его с чуть лучше изученным, но все еще не совсем понятым модерном. Этот стиль на переломе ХIХ — ХХ столетий тоже исходил из отрицания всего предшествующего и, если вспомнить дадаизм или сюрреализм, был не менее радикален, чем постмодерн. Но при этом самый «крутой» модернизм претендовал на новое осмысление цели и перспектив развития человеческого мира. В культуре же постмодерна отрицается само понятие смысла, в результате чего рождается «литература навыворот», все перспективные линии видения мира подвергаются сомнению или исчезают вообще. Это обстоятельство становится особенно очевидным, когда изучаешь проблему времени в литературе такого рода. К примеру, в едва ли не самом популярном и типическом произведении постмодернистской литературы — псевдоисторическом детективе Умберто Эко «Имя розы» — сознательно перепутаны элементы разных исторических эпох, персонажи упоминают и цитируют писателей и философов, о которых и ведать не могло средневековье, вплоть до Людвига Виттгенштейна. Невольно думаешь, что литература постмодерна обращается к историческому жанру именно для того, чтобы доказать существование некоего сверхвремени, где различия между «раньше» и «позже» не так уж и важны.

Никто лучше не выразил этого апокалиптического ощущения, чем Шекспир в своей знаменитой формуле из «Гамлета»: «Тhe time is out of joint». В русском переводе она точнее всего звучит у Лозинского: «Порвалась связь времен». Но и этот перевод не отражает, на мой взгляд, глубинного существа дела, ибо навеивает мысль о некоем множестве не согласованных между собой различных времен. Шекспир, несомненно, исходил из образа «ломающихся печатей» в Апокалипсисе. Пользуясь отдаленными аналогиями с математикой, можно сказать, что пространство и время лишаются связности, а не просто распадаются на отдельные многообразия. Но при чем тут, вправе спросить читатель, Шекспир и Апокалипсис, если речь в книге идет уже о некоей постсовременности, самом наимодернейшем модерне? В том-то все и дело, что Дмитрий Затонский очень убедительно доказывает, что характеристики, описывающие произведения постмодерна, невероятным образом подходят к таким давним и вечным шедеврам мировой литературы, как книги Рабле, Сервантеса или Стерна. И даже к таким текстам, как ветхозаветный Экклезиаст и новозаветные Откровения Иоанна Богослова. И вырисовывается совершенно неожиданная картина. Постмодернизм оказывается вечен, как вечна в человеческой культуре и его противоположность, условно именуемая модерном. Их чередование и образует то «извечное коловращение изящных и неизящных искусств», о котором и пишет автор. Но тогда сами термины «модерн» и «постмодерн» теряют всякий смысл. Надо говорить о каких-то иных, более общих циклах, приливах и отливах человеческих надежд. Упраздняется и главная «заслуга» постмодернизма, усматривавшего свою «поворотную» роль в истории в победе над этой историей. И тут, конечно, автор становится уязвимым как для рьяных постмодернистов, так и их скептиков. Присоединимся же и мы к этому критическому хору.

Мне кажется, что, обратившись к предельным обобщениям, автор потерял собственно устойчивый литературный критерий. Если «модерн» основан на признании идеи прогресса и цели, а «постмодерн», наоборот, — на их отрицании, то мы в таком случае невольно должны оперировать общесоциальными схемами. Собственно, так поступили американские филологи и французские философы, объявившие о начале новой эры — эры Постмодерна. Для них (не только для умеренного Хабермаса, но и для Дерриды, Делеза, Фуко и других радикалов) модерн значит то же, что привычное нам по школьным учебникам Новое время. Потому-то они видят его уже у Гегеля и вообще чуть ли не в Просвещении, что противоестественно для культуролога Затонского и вызывает у него законный протест. Между тем в идеях теоретиков постмодернизма есть своя логика. Модерн как эпоха, начатая Просвещением (иначе говоря, эпоха европейского капитализма), была резонно противопоставлена Марксом предшествующему традиционному обществу. Впервые свои решения общество принимает не путем согласования их с традициями, а исходя из принципов и идеалов. Такой способ исторических действий Макс Вебер называл целерациональным. Здесь формируется классическое либеральное понятие прогресса, а также противостоящая ему идеология консерватизма.

Я, в отличие от Дмитрия Затонского, не стал бы категорически утверждать, что постмодерн отрицает социальный прогресс. Основной мотив его идеологии — скорее неприятие любых проявлений тоталитарности, и прежде всего — тоталитарных претензий разума. По мнению постмодернистских философов, разумный диалог между людьми, живущими в разных культурных пространствах, невозможен в принципе, компромисс может быть достигнут только между конкретными их представителями. Тезис о несоизмеримости и несовместимости дискурсов, «нарративов», культур с их парадигмами является радикальной констатацией бессмысленности человеческого мира. Отказ от бесконечно удаленных социальных целей (прогресса как движения к идеалам «светлого будущего»), якобы определяющих смысл исторических действий, и ориентация на современность, «тут и теперь» является лишь частным выражением этой концепции.

Соответственно культура постмодерна понимается не как простое разрушение модерна: строгим канонам искусства противопоставляются не деструкция и хаос, а так называемая деконструкция, которая на деле является рафинированным эстетическим и философским отражением той реальной абсурдности бытия, которая не поддается рациональному осмыслению и объяснению. Вот здесь-то и хочется поддержать замысел книги Дмитрия Затонского. Лучшие произведения постмодерна — вовсе не пародии на культуру средневековья или современный детектив, а, как это было у Рабле, Сервантеса или даже авторов Экклезиаста и Апокалипсиса, постижение «изнанки мира», еще одна попытка найти с ним общий язык. Только если в архаических представлениях это был мир демонических инфернальных сил, то для постмодернистских левых интелектуалов — это мир бессмысленности бытия и истории. Бессмысленности, которую можно и нужно преодолевать, не уповая на бесконечно удаленные идеалы, но и не отказываясь от априорных условий «деконструкции» — свободы и справедливости. Это совершенно не привычная для нашего образа мышления проблема. Дмитрий Затонский в своей книге подает своим читателям пример, как следует достойно принять этот вызов.