Я подозревал об этом еще в юности, а теперь знаю наверняка: вся наша болтовня о «духе времени» гроша ломаного не стоит. Мы за него цепляемся своими хрупкими пальчиками, как за поручень отходящего трамвая, влюбляемся и философствуем, машем кулаками, нюхаем, жрем и пьем разную дрянь, пялимся в телевизор, задираем нос и соперников, бахвалимся мнимыми успехами, гордимся своим соответствием эпохе — ухватили, заграбастали, прославились, мелькнули, отмечены, узнаны, удостоены цитирования, обожания, завистников, некролога в газете, а нас ведь на самом деле проносит сквозь историю ворохом сухих листьев, вертит и швыряет ее вихрями, палит ее огнем и истомляет ее дождями. Нас мотыляет и подбрасывает, а мы думаем, что это время движется. И ведь действительно заманчиво представлять его чем-то вроде поезда, в котором мы пассажиры — смирные или требовательные. Кто-то присмотрел себе укромное местечко, да и сидит на нем тихонько; кто-то никак не угомонится и постоянно раскачивает вагон; за удобные, мягкие полки идет непрерывная борьба, одного за пятку зацепили и стягивают, другой уже по головам соратников на нее взбирается, а вот в уголке пристроился какой-то задумчивый гражданин, гвоздиком что-то на стенке выцарапывает, художник, наверное...

А может быть, все иначе? И время и не поезд вовсе, а стена? Длинная и незыблемая? Мы, разные, приходим к ней, пытаясь расшифровать оставленные в этом месте нашими предшественниками письмена, узоры, пентаграммы, кровавые пятна? Черкаем на ней что-то сами. Или, наоборот, боимся к ней прикоснуться. Но вот что важно: каждый из нас обречен на свой фрагмент стены. И слышать мы способны только тех, кто топчется рядом именно на этом участке. И ни возраст, ни опыт этих людей, с которыми нам суждено быть рядом, не имеют значения. Мы просто слышим друг друга. А тех, кто находится у других фрагментов стены, — нет. Хотя формально все приведены или прибыли, если для вас так звучит более лестно, к ней одновременно. И вот какой меня в связи с этим гложет вопрос: сколько на самом деле времен умещается в том, что мы так беззаботно называем своей эпохой? И кто в ней наши современники? Очень огрубляя: те, с кем мы, даже не будучи знакомы лично, читаем, упершись в наш общий кусочек стены, старые знаки и наносим новые, или существа одного с нами биологического вида, с которыми мы сидим за одной партой в школе или за соседними столиками в кафе, или, к примеру, даже живем в одной квартире и спим в одной постели, или совместно выполняем некие общественно полезные или бесполезные функции?

Я понимаю, что эти вопросы могут казаться путаными и нелепыми, и все же они меня донимают уже почти полгода. С того дня, как умер Данченко.

Сразу, чуть ли не в надгробной речи, было заявлено: с ним ушла эпоха. Это слишком казенная и патетичная фраза, чтобы ей верить. Тем более мы ведь прекрасно знаем, что уходы даже грандиозных по масштабу людей не прекращают и не останавливают течения жизни. И все раны в ней так или иначе затягиваются. И незаменимых людей нет только в сугубо мистическом смысле, ибо каждый человек — уникальный мир. И неисчерпаемая сокровищница чувств, воспоминаний, мыслей, наблюдений, опыта своего индивидуального страдания. Мы, конечно, льстим себя надеждой, что и в обществе, в этом шумном улье дел и страстей, наша потеря будет невосполнима. В минуты отчаяния, одиночества и слабости, когда Сергею Владимировичу было жалко не только мир, который ему придется оставить и пигмеизацию которого он так искренне переживал, но и самого себя, он ведь об этом думал. Несколько лет назад, после какой-то премьеры, мы просидели в его кабинете целую ночь, выговорили, кажется, все до дна сердца, и уже под утро, серый, как занимающийся день, всклоченный, усталый, он вдруг с какой-то беспомощной яростью воскликнул: «Ну, ладно, я помру, а кто на себе все это потянет?!». Тут, безусловно, была и обида на тычки с разных сторон: невежественные поучения безграмотных патриотов и язвительные уколы эстетствующих радикалов, постоянно озабоченных тем, что Данченко не вписывается в их умозрительные стандарты. Но ведь и близкие по духу люди не хотели понять, что его в последние годы более всего угнетало. И почему он ощущал себя иногда последним и единственным часовым на пороге Дома, который — вопреки его мечте и вере — все равно превратится в вокзал или постоялый двор. Можно сказать, осознание рушащихся связей, мутации театральной семьи в деловитое сообщество занятых совместным производством людей стало его громадной личной, глубоко скрытой от всех, но от того не менее кровоточащей, драмой. Он-то знал, что подлинные открытия в театре рождаются от любви, дружеской приязни и нежности, а не только благодаря вышколу и ремеслу. «Тянуть» театр, в его представлении, означало отнюдь не только за него отвечать, строить созвучный эпохе и доступный самой разнообразной публике репертуар, формировать гибкую, умную труппу, распределять роли, удерживая баланс между мечтами и претензиями актеров и их реальными на данный момент кондициями, но сохранять здесь эту зыбкую и хрупкую атмосферу мира и согласия, взаимного уважения и желания работать вместе. Он не только строил театр, он всех в нем друг к другу притирал. Он был очень мудрый и мужественный человек. А потому не мог не сознавать тщету своих усилий. Нынешний мир не очень приспособлен для любви. Весьма вероятно, вообще ее отвергает. Она и в менее хищных обстоятельствах — чудо. Данченко, немногословный и неголословный, не показушный, на вид брутальный и по самой своей природе антипафосный человек, был, как и любой настоящий художник, закоренелым идеалистом. Его личная вера не заржавела, не истрепалась, не огнусавила. У него просто иссякли силы.

Тут следовало бы одну вещь уточнить. Здоровье убывает не только естественным путем, пока человек изнашивается и стареет. Оно еще исчерпывается, когда человека перестают слышать. Я все о той же стене. Где на ней краски пестрее и крикливее, там ведь и толпа гуще. Загадочные, тусклые, требующие духовного напряжения знаки расшифровывать сложнее. Потому, думаю, возле этого сектора времени никогда ажиотажа не наблюдается. Но Данченко повезло жить в эпоху, когда иногда там бывало даже тесно. Был, знаете, в мире некий избыток романтизма. Толклись там разные хиппи, маоисты, геологи, поэты, эзотерики и прочие утописты. Пока постепенно не вытолклись в пыль и прах. И стало там холодно и безлюдно. Скажете, их время ушло? Я тоже до смерти Данченко так считал. А теперь думаю, что не время убегает от людей, а они уходят из времени. С разной, кстати говоря, скоростью. Кто-то по-спринтерски ярко, кто-то медленно и долго. Как Сергей Владимирович. Все эти месяцы после его ухода меня не отпускает чувство, что, похоронив утопию и показав нам необратимость зла в «Мерлине» и получив в ответ на это прозрение скучную апатию, он, скажу к чьему-то прискорбию, а кому-то для душевного облегчения, перестал считать многих из нас, суетящихся, сребролюбивых, тщеславных, своими современниками. Он нас определил к другой песочнице, к другому фрагменту стены. Провидческое ли в том его озарение или обидчивое заблуждение, судить не буду. Но, по крайней мере мне кажется, что теперь я понимаю то, что, случалось, вызывало между нами споры и приводило к минутам отчуждения: почему он так неохотно пускал в свой театр других режиссеров, почему был искренне убежден, что никто, кроме него, выпестованную им труппу не потянет? Романтики ему в нас не хватало, веры и любви. Может быть, и скорей всего, это несправедливо. Но такова была его правда. Правда большого, честного и нежного мужчины.

Конечно, Театр имени Франко после Данченко будет другим. Наверное, более созвучным жизни. И в этом смысле он, конечно, будет театром иной эпохи, к которой в свои последние годы великий театральный созидатель имел все-таки отношение чуть отстраненное и брезгливое. Знаю я, знаю, что написано в медицинском заключении. Но, если по совести, думаю, что ушел он, потому что стало ему с нами совсем скучно.