В популярном телесериале о гардемаринах — по недосмотру режиссера и сценаристов — гардемарины эти, где-то в начале царствования Елизаветы Петровны, скачут из Москвы в Санкт-Петербург с криком «Каждый из нас — личность!». Но не было тогда в России «личности»... Само это слово возникает там лишь этак лет через пятьдесят по инициативе молодого Карамзина. Впрочем, впереди уже маячил кошмар павловского царствования, совершенно отменившего «личность». Строжайше было запрещено само слово «гражданин» и близкородственные ему термины. О какой же «личности» можно было говорить в том строго иерархическом мире?!
О декабристах и декабризме написаны горы разных исследований. Подчас весьма дельных. А вот в последнее десятилетие, в условиях уже «вольного книгопечатания», и в России, и в Украине появилась грязная газетная масса, пачкающая декабриcтов по-смердяковски: неумело, но очень грязно. Спорить с этой «литературой» себе дороже. Но само ее появление и распространение — сигнал. В общем, сводят счеты с ленинским примитивом декабризма: они-де разбудили Герцена, тот развернул революционную агитацию и так далее... За всей этой бесцензурной и просто нецензурной смердяковщиной исчезает, может быть, главный феномен девятнадцатого русского столетия. В сущности, декабризм — это своего рода левый блок, возникший некогда в русском обществе после 1812 года и объединивший весьма пестрый спектр. От умеренных, как говорили тогда, «либералистов» до отечественных якобинцев в армейских мундирах. Каждый из декабристов — совершенно отдельная политическая личность, которую нынче каждому вольно толковать по своему усмотрению. Но ведь жестокий двадцатый век, кажется, должен был нас научить: политическое — это всего лишь частичное в человеке. Нисколько его не объясняющее. Среди декабристов были и русские националисты, жаждавшие централизма. И федералисты, мечтавшие о Российских Соединенных Штатах. И даже — польские патриоты русского происхождения: сторонники всеславянского объединения во главе с «прогрессивной» Польшей. Словом, здесь такой разнобой, что «политические» споры о декабристах не утихают до сих пор.
Дело в другом.
Предпочтительнее посмотреть на тех людей с другой стороны. На исходе Александровской эпохи и предстает сословие ревнителей самого высокого личного достоинства. Выражение «честь имею» тогда было не только языковым оборотом. Возникает новый быт, основанный на том чувстве. Обостренном нередко до бретерской готовности оружием защищать свою честь. Петербургская цивилизация ведь начиналась с того, что ее основатель частенько поколачивал дубиной и правого, и виноватого. Но в названную эпоху с ее новыми людьми это уже невозможно... Младший царский брат, великий князь Николай, пользовавшийся всеобщим нерасположением, в качестве въедливого генерал-инспектора инженерных войск, забывшись, хватает на учениях какого-то молодого офицера за ворот. Тот холодно: «Ваше императорское высочество, у меня шпага в руках...» И последняя пушкинская дуэль как бы завершает тот период обостренного чувства чести, возникшего на исходе 1810-х. Декабристы, в самом широком значении, первые в русской истории «невольники чести». Ее носители и данники. Все, из чего состоит удел человеческий, подчиняется «чести». Не узко сословной, а тем более корпоративной, а той, которую нужно беречь смолоду. Ее и берегут. В России совершался первый в ее истории опыт совершенно независимого существования. В ту пору и появилась пушкинская «тайная свобода». Тайные общества — лишь одно из многих ее проявлений, на исходе 1810-х жаждущей уже стать свободой, явной. Общества те вовсе не были тайной для императора. Говорившего своему генерал-адъютанту: любезный Васильчиков! Вы, который служите мне с самого начала моего царствования, знаете, что я разделял все эти мечты и все эти заблуждения.
Все эти «мечты» и «заблуждения» — вовсе даже не политика, а необходимое производное от чести, вдруг воцарившейся в России. Огромная, на три континента распластавшаяся империя. Управляемая сугубо бюрократически. И вдруг в этом угрюмом монолите, отлитом, казалось, из одного монотонного, чиновничьего вещества, по множеству разных исторических обстоятельств, зазвучал совершенной иной тон. Не случайно едва ли не все декабристы были музыкантами и поэтами. Полудекабрист Грибоедов сочинил один из самых красивых вальсов того века. Декабрист Пестель сочиняет такой же вальс — пишет его на тюремной стене, накануне казни. Вот «начальство» и сообразило, что на него надвигается опасность, пожалуй, большая, чем недавнее нашествие двунадесяти языков... Генерал Аракчеев (о достоинствах которого недавно так распространялся по московскому телевидению тамошний популярный кинорежиссер), приглядевшись к своему подчиненному, военному инженеру Гавриилу Батенькову, с растерянностью констатирует: какая-то новая человеческая порода, невесть откуда взявшаяся «гордость».
Вот сановники и упекли его в Алексеевский равелин Петропавловской крепости. На двадцать лет одиночного заключения.
Так заканчивалось первое в России состязание естественной человеческой «гордости» и тогдашнего военно-административного кулака, нашедшего свое законченное воплощение в графе Аракчееве...
В XIX веке декабристов уважали все. От Пушкина до Льва Толстого. Даже Достоевский, в угоду Победоносцеву назвавший было Пестеля «негодяем», уважал зато Лунина и других сибирских изгнанников. Уважение это обоснованное: вся культурная система России того века восходит к декабристскому пафосу чести. Проиграв политически, декабристская культура ушла как бы в национальное подполье и постепенно переплеснулась в культуру последующую.
Чем была бы русская история без декабризма? Историей без культуры. Это состояние, о котором ныне и возмечтало антидекабристское племя. С его главным паролем — «свободу самодержавию» (Салтыков-Щедрин).
Во всяком случае, соответствующей «литературной продукции» мы уже дождались.
