Липцын принадлежит к бесславно потерянному Украиной театральному поколению, которое в момент своего появления сулило революцию, но выплеснуло все свое бунтарство в студийных подвалах, в залах на 50—100 мест, в спектаклях-призраках, которые иногда игрались не более десяти раз и уже потому стремительно превращались в легенды. Время, провозвестниками которого казались эти фантастической эрудиции и не по годам зрелого мастерства люди, обошлось с ними чудовищно коварно, заставив распылять свой недюжинный потенциал на безделицы, редкие проекты в вынужденной эмиграции, «лабораторные опыты», которые год от года выглядели все натужнее и претенциознее. Конечно, в аутсайдеров их превратило общественное равнодушие: большие театры если и не захлопывали перед ними демонстративно двери, то уж точно не собирались их привечать. Ясно, что в итоге все оказались в проигрыше: традиционные сцены, погрязшие в убогом провинциализме; актеры, лишенные возможности развивать свою технику с помощью современных методологий; зрители, непоправимо испортившие свой вкус, и, увы, теперь уже и требующие спектаклей приторных и топорных...

Учитывая эти обстоятельства, спектакль «Кто боится?» естественно попадал в ранг театрального события. И, по этим же причинам, ему вряд ли суждено удостоиться пылкой любви обычной публики Театра драмы и комедии. Тем большего уважения заслуживает решение «левобережного» худрука Эдуарда Марковича Митницкого включить драму Эдварда Олби в репертуар и пригласить на ее постановку режиссера, виртуозно умеющего ткать затейливые психологические узоры в камерном пространстве, но принципиально чуравшегося ранее каких-либо грубых театральных эффектов. Несколько лет назад в Киеве, кстати, уже играли эту пьесу, и ее постановщик, Андрей Жолдак, как раз и устроил с ее помощью безудержный аттракцион для «новой буржуазии», с сальными шутками, трансвеститским маскарадом и прочей балаганщиной. Липцын на подобный искус не поддался; он вгрызся в текст, прочертив каждому персонажу такую головокружительную чувственную и смысловую траекторию, что, кажется, у самих актеров иногда захватывает дух. Собственно, сама интрига «игр и забав», как обозначен жанр спектакля в афише, напоминает американские горки. Пустившемуся вслед за героями в это отчаянное, надрывное, горькое психологическое приключение зрителю необходимы терпение и доверие — и он будет вознагражден. Хотя бы потому, что, изображая некую вечеринку в захолустном университетском американском городке, и Олби, и Липцын рассказывают историю о самом большом человеческом страхе — страхе потерянной втуне жизни. О том, что сколь виртуозно ни маскировали бы мы пустоту собственного существования, нам придется за это отвечать. И от отчаяния и горечи нашей участи нет иного лекарства, кроме любви. Не бойтесь.