Недавно моя подруга написала роман. Неплохое такое чтиво: «Неопанки-2» называется. Название — первая концептуальная «фишка» произведения: пускай-де потенциальные читатели помучаются, побегают по магазинам в поисках первых «неопанков», а их — хоп! — и в природе нет! Вторая же «фишка» — в самом содержании, где то и дело всплывают наши с ней общие знакомые, памятные ситуации, «допинг» и разнокалиберные масскультовые «небожители», к жизнедеятельности которых мы с подругой, в силу специфики профессиональной деятельности, также имеем определенное отношение. Ну и «фишка» третья — стиль на стыке «потока сознания» и чего-то вроде «здравствуй, постмодерн!». А намедни попалась мне книга Ильи Стогоffа «Мачо не плачут», и, знаете, там все те же «фишки»...

Вообще, складывается впечатление, что абстрактный феномен, именуемый, уже четырежды упоминавшимся в предыдущем абзаце словом «фишка», — единственное не статичное начало в подавляющем большинстве «продвинутой» литературы последних лет. Показательным в этом плане является знак на обложке «Мачо...» («Поколение Y»), указывающий на принадлежность «неплачущих» к серии, касте избранных, призванных своим творчеством поставить жирную точку в литературной истории человечества. Или хотя бы запятую. Начиная с пелевинского «Generation П» мы уверенно продвигаемся к концу латинского алфавита — поколение Х, поколение Y... Осталась одна буква, а что дальше? У поколения, насквозь проникшегося чувством собственной уникальности, вызванного недавней истерией по поводу смены тысячелетий, бесшабашное настроение «после нас хоть потоп!» сменилось апокалипсической уверенностью, что после нас потоп таки будет. «Должен остаться только один!» И каждый стремится им стать.

Но искусственно рожденная истерия породила не менее искусственную литературу. Знаете, недавно заметила любопытную штуку: в последнее время все больше моих знакомых начинают свои резюме словами «журналист-компилятор». Принцип «кто первый украл, тот и автор» из чего-то (простите за пафос) постыдного потихоньку превратился во вполне обыденную вещь, даже — само собой разумеющуюся. В литературе же данный механизм срабатывает несколько иначе: плагиат (давайте называть вещи своими именами) подсознателен. И наиболее показательными в этом плане являются ситуации, когда тяга к монументальным литературным формам просыпается все в том же «журналисте-компиляторе». А Стогоff как раз отрекомендован в аннотации журналистом. То есть человек он грамотный и, надо полагать, читал Миллера, Берроуза, Томпсона... Сюжет «Мачо...» прост и незатейлив, как бутылка водки, которая, пожалуй, и является едва ли не главным лирическим героем книги. Вкратце его можно изложить, перефразировав фрагмент рекламы очередных подгузников, звучащий как «я пью и писаю, пью — и снова писаю», в «я пью и трахаюсь, пью — и снова...». И снова, и снова, и снова... Параллельно лирический герой «намба ту» — собственно Стогоff — выполняет обычные журналистские обязанности, изредка получает гонорары (тут же приносимые в жертву лирическому герою «намба ван»), разводится с женой, влюбляется, пробует стать буддистом и покупает ребенку розового слоника. Но забывает символ надежды поросячьего цвета в загаженном номере гостиницы в Куала-Лумпуре, и «за стеклом покрытого инеем иллюминатора встает солнце нового дня», который наверняка будет похож на все предыдущие...

Стогоffские «Мачо...» написаны в стилистике так называемой «гонзо-журналистики», запатентованной Хантером С. Томпсоном в культовом «Страхе и отвращении в Лас-Вегасе». По Томпсону сняли не менее культовое кино, переименовав «отвращение» в «ненависть». По Стогоffу, возможно, тоже чего-то снимут, переименовав «мачо» в какого-нибудь «Деверя-8». Возможно, он тоже будет культовым, а также — стебным и циничным. Но разница между этими «культовостями», «стебностями» и «циничностями», скорее всего, будет примерно такая же, как между Джонни Деппом и Бодровым-младшим. Причин тому несколько.

Сентябрьский «ОМ» в рецензии на Стогоffа отмечает, что в его романе «степень автобиографичности — процентов пятьдесят». А это нехорошо для подобной книги. В вечное безденежье ее героя как-то отчаянно не верится, учитывая тот, никак не обозначенный в выходных данных издания, факт, что самородок Стогоff — пресс-секретарь издавшей его «Амфоры». И обидно становится за подругу с ее «неопанками»: она ведь, увы, ничей не пресс-секретарь. Второе: мескалиновым отчаянием — отвращением того же Томпсона проникаешься гораздо глубже, чем похмельным Стогоffа. И дело здесь в том, что, в первом случае, постнаркотический «стрем» (страх) и реальный, пусть и утрированный, взгляд на действительность (отвращение) рождают бьющую с каждой страницы ярость, тогда как во втором мы имеем всего лишь брюзжание человека, вечно пребывающего в состоянии похмелья. Согласитесь, это «две большие разницы». А отсюда парадоксально вытекает и третий (основной, пожалуй) вывод: стогоffские «мачо» до крайности... феминизированы! В худшем смысле этого слова. Вспоминается уайльдовский тезис о том, что интересны мужчины с будущим и женщины — с прошлым. Так вот, герой Стогоffа — мужчина с прошлым и без будущего. Он слаб, безволен и претенциозен. Не способен дать ничего и никому, в первую очередь, самому себе. Он похож на героя «миллениумного» анекдота, который утром 1 января 2001 года смотрится в зеркало и, видя в нем свое испитое опухшее отражение, с гордостью произносит: «Так вот ты какой, человек третьего тысячелетия!»

Таково оно, «поколение Y». Чуть позже узнаем, каким будет «Z». Можно только гарантировать, что модных нынче «Мачо не плачут» читать оно не будет. Ведь даже уже сегодня стогоffское предупреждение: «Warning! Данный роман рассчитан на чтение при одновременном прослушивании в плейере альбома «The Fat Of The Land» группы «The Prodigy», в противном случае может не торкнуть!», неактуально. Ну, кто сейчас слушает «The Prodigy»?