«Брэнд» — одно из тех хлестких словечек, которые обрели в нашем языке прочный вид на жительство лишь в последнее время. В ногу с ним бодро шагает «месседж», следом семенит «драйв». Что такое «маркетинг», известно даже младенцу, а в окружающем нас мире все постепенно становится или «маргинальным», или «виртуальным»...

Смысловая подоплека почти всех перечисленных слов — наркотическая или экономическая. Внутренне тяготея к первому, современное искусство постепенно вовлекается в орбиту последнего. «Брэнд», в сущности, переводится с английского как «товарный знак», а также «сорт», «марка», «уровень качества», «клеймо» и даже «головешка»! Все на продажу: такая перспектива давно уже не страшит автора, однако, и не спасает его от раздвоения личности.

Не секрет, что большинство художников сегодня живет отнюдь не на выручку от продажи своих картин: ведь и картины эти подчас больно причудливы, да и в творческом обиходе немало такого завелось, что упорно не желает, да просто и не может висеть на стене. Арт-видео, например, инсталляция. Перформанс — какими ассигнациями измерить количество авторского пота? Даже фото редко встретишь в современном интерьере (кроме, конечно, семейных «образов»). Что касается арт-рынка, то само его существование — на совести журналистов с не в меру пылким воображением: нас здесь не стояло.

Но диалектика творческого процесса такова, что быть «слугою двух господ» по-настоящему удается единицам. Сфера приложения художественного таланта сегодня не столь широка: для практиков — реклама, для интеллектуалов — журналистика (аз грешен), для обоих (при наличии дополнительных способностей) — политика, лакомые крохи с жирного олигархического пирога... Но слишком деятельное участие в делах мирских рано или поздно сказывается на собственно творчестве.

Хотели того или нет организаторы «Брэнда «Українське», выставки в Центре современного искусства на Подоле, но она стала своеобразным итогом 10-летия украинской Независимости, мерилом конкурентоспособности ее своеобычных товаров и их создателей. А толчком к ее созданию, признается куратор Юрий Онух, стали теории того самого «маркетинга». Способен ли нынешний автор сам выступить в качестве товара? Как его арт-имидж сочетается с произведением? Насколько оно в состоянии очаровать зрителя и покупателя?

Вывод первый: о пользе совместных предприятий. Современный художник все чаще прибегает к откровенной коллаборации с более признанным коллегой, чаще всего — без его ведома. Это в конце 80-х еще мямлили о реплике, цитате, аллюзии... Сегодня предпочитают не миндальничать: Александр Ройтбурд почти полностью строит свое видео на кадрах классической документалистики Дзиги Вертова, Тарас Полатайко практически один к одному воспроизводит культовую работу Лючио Фонтана, Игорь Дюрич и Игорь Подольчак под эгидой своего фонда Леопольд фон Риттен Захер-Мазоха демонстрируют портрет Шевченко кисти Давида Бурлюка. На классика уже не ссылаются: он сам выступает передним флангом — весомо, грубо, зримо. И не столь уж важно, что Бурлюк — скверный живописец, и созданное им в 1925 году изображение Тараса Григорьевича, недавно приобретенное на аукционе Сотбис неким пражанином, обладает скорее условно-исторической ценностью. Дюрич и Подольчак изымают его из контекста истории искусств и помещают в стеклянный ящик с ведущей к нему через весь зал красной ковровой дорожкой и двумя бойцами «Беркута» по бокам. Сопровождающие аксессуары приглашают искушенного зрителя как бы поиронизировать над «великим Кобзарем», превращенным в экспонат районного краеведческого музея, но, боюсь, большая часть публики воспримет портрет в качестве органического звена давно устоявшегося мифа. Честнее поступает львовянин Леонид Сагайдаковский, намеренно искажая «богоподобные черты Тараса» в овале самодельного коврика. Но народному искусству всегда позволялась толика здорового косноязычия, так что обвинения в «посягательстве на кумира» не стоит опасаться и в этом случае. Скорее уж — очередной порции фимиама... После фиаско, постигшего «проект Бузины» (поделом ему), процесс демистификации украинских классиков застопорился. И надолго! Иной, более виртуозный путь избирает Тарас Полатайко — одаренный мистификатор из «молодых, да ранних», обосновавшийся в Канаде, но не забывающий и про «рiдну неньку». Красный овал, распоротый продольной чертой-шрамом — дословная копия картины итальянского абстракциониста 50—60-х гг. Лишь вплотную приблизившись к полотну, замечаешь, что пресловутый разрез сымитирован здесь сугубо живописным методом. «Кто их поймет... утонченности эти?» — хочется повторить вслед за одним из персонажей «Записок из подполья». Конечно, поймут, да только немногие. Зато на Кобзаря хлынут гурьбой...

Так что же, украинский брэнд четко разделяется на ширпотреб и индпошив? Попытку подрыва этой дилеммы представляет совместный труд живописца Тиберия Сильваши и модного фотографа журналов в глянцевых обложках Игоря Гайдая — единственная в экспозиции попытка интервенции авангарда в «тело коммерции». Не без удовольствия созерцал я, как слои плотного, насупленного ультрамарина закрашивают тело слащавой обнаженной модельки, утроенной в своей горизонтальной пляжной неге, но бессильной пред поступью живописной массы. Так держать! Наши в городе!

Вывод второй: о неизбывности нарциссизма и кладбищенских страстей. Самолюбование является отличительной чертой творческого метода Ильи Чичкана. Чуть экстравагантная мужественность и мачистая манкость пышут с его фото-автопортретов, взывая к образам Мисимы и Джорджа Майкла. Здесь мы наблюдаем единственный, пожалуй, пример диффузии постмодерна и рекламы; так что если бы сбоку пришпандорить лейбл хорошего одеколона, то никто бы и не удивился. Что не свидетельствует, кстати, о том, что этот путь открыт для всех охочих. Скорее уж, он уникальное производное от личности самого художника. То, что ему к лицу, иначе смотрится у его коллеги Максима Мамсикова, также подвизающегося в рекламе, но артикулирующего себя как меланхолического маргинала. Диковинные надгробия с гравированными портретами усопших (скажем, в боксерской стойке), зафиксированные фотообъективом, тем не менее так же характеризуют страну, где должное отдают преимущественно покойникам. А также чтут некрологи, посмертные речи и награды, надгробные плачи (голосiння) и заунывные песни, плавно переходящие в возлияния. Не столь явно, но ощутимо эта тема пробивается и в фотоработах Виктора Марущенко и Сергея Браткова. У киевлянина — в монументах социалистической эры, смахивающих на объекты истлевающего некрополя. У харьковчанина — в групповом снимке девочек в национальных костюмах, возвращающихся с концерта. Сии чахлые героини не высекут из черствой души ни искры умиления: другие огоньки, ведьмины, зловеще-красные, полыхают в их очах. Впрочем, и здесь отражена давняя национальная традиция: не забывайте, вурдалаков в Украине жгли еще во времена Просвещения.

Что ж, каждый художник сам выбирает себе брэнд: ходовой торговой марки, иронического клейма или головешек, выхваченных из полноцветного костра...