Озамечательном прозаике Александре Хургине, увы, знают немногие украинские читатели. Живет он в Днепропетровске, пишет по-русски, печатается, по большей части, в России. Там у него — отличная репутация: повести «Комета Лоренца» и «Страна Австралия» в разные годы номинировались на Букеровскую премию, «Комета Лоренца» получила премию Международного литфонда, а «Страна Австралия» — премию московского журнала «Знамя» и была включена критиком Андреем Немзером в тридцатку лучших произведений русской литературы 90-х годов. В этом году за книгу «Возвращение желаний» писатель был удостоен премии имени В. Короленко Национального союза писателей Украины. С Александром Хургиным беседует корреспондент «СН» Евгения Чуприна.

— Когда вы ступили на тропу писательства?

— Году в семьдесят шестом, работая механиком в шахте. Больше десяти лет я писал всякую дрянь, проходящую по разряду сатиры и юмора. Дрянь не потому, что по этому разряду, а потому что точно так же писали еще человек пятьсот в стране. А может, и пять тысяч. И от того, что со временем меня начали печатать в московской «Литературке» и прочих соответствующих местах, суть не меняется.

— То есть ваша дрянь, посылаемая с шахты в московские газеты и журналы, охотно печаталась?

— Ну, зачем же упрощать? Шесть лет я получал из редакций отписки (тогда авторам еще отписывали): «Ваши произведения не отвечают высоким требованиям, предъявляемым нашим изданием к произведениям подобного рода». Видите, формулировку помню до сих пор. В Москве меня начали печатать, если я не ошибаюсь, в 82-м году — в «Крокодиле», «Московском комсомольце» и, извините, в «Гудке». Там был такой «Клуб Ильфа и Петрова», руководил им Александр Кабаков, а в авторах ходили Иртеньев, Шендерович, Новоженов, Вишневский, Михаил Успенский и много кто еще.

— Значит, первые десять лет вы писали какую-то ерунду, а потом произошел качественный скачок...

— Не знаю, скачок ли. Скорее, перелом. Но в 1988—1989 годах я написал подряд пять рассказов, три из которых взял «Огонек» и напечатал тиражом 3,3 миллиона экземпляров. И это действительно были «не мои» рассказы. Как это у меня получилось, до сих пор понять не могу.

— И как бы вы сами охарактеризовали свое творчество?

— А никак. Во-первых, не мое это дело, для этого критики есть и, может быть, даже читатели, а во-вторых, у меня язык не очень поворачивается называть то, что я делаю, творчеством. Ахматова говорила: «Не понимаю я этих больших слов — поэт, бильярд...» Ну, сами подумайте: Мандельштам и Бродский, по их собственному выражению, «писали стишки», а я «творчеством занимаюсь»? Я думаю, произнести вслух при посторонних «мое творчество» способен только неизлечимо самонадеянный болван. Или поэт-песенник.

— Саша, тогда вопрос не для слабонервных: красота спасет мир? Или его спасать не надо?

— Женя, ничто мир не спасет. В Апокалипсисе все написано. И уж тем более не спасет мир красота. Простите, не соглашаться с классиками — это, наверное, возрастное. А надо ли мир спасать, я как-то не задумывался. Из меня спасатель никакой. Я вот недавно иду по улице, вижу вывеску «Общество спасения на водах Украины» и думаю: «Видно, на суше Украину уже не спасти, раз ее на водах целое общество спасает». То же и с миром.

— Только не бросайтесь тапочками. Что вы думаете о тенденциях современной литературы?

— Тут если бросаться — никаких тапочек не хватит. Ну, да ладно. Если мы говорим о русской литературе, то, по-моему, такого количества сильных прозаиков и поэтов, как сегодня, не было во всей ее истории. За украинскую, пока пишут Лина Костенко и Евгений Пашковский, тоже волноваться нечего. С тенденциями сложнее. Как их прослеживать в области, которая в принципе не развивается по каким-либо законам? После Пушкина вся русская поэзия — деградация. Но ведь как красиво деградирует эта самая послепушкинская поэзия, и как бесконечно! Просто любо-дорого. В общем, литература не помрет еще долго.

— Как вы относитесь к самому себе?

— Отношусь так, что заповедь «Возлюби ближнего своего, как самого себя» применить к ближнему не могу. Жалко ближнего. Понимаете, когда любишь кого-то, любишь ни за что. Иногда видишь: ну, дрянь, стерва, дура, а любишь и хоть умри. Себя любить ни за что — не получается. Надо за что-то. Начинаешь искать — за что, и не находишь.

— Когда вы перечитываете себя, что из написанного вам кажется особенно дорогим?

— А я себя не перечитываю. Не могу. Тексты плоские, чужие, глаз буксует. Видимо, как только я заканчиваю писать, интерес к написанному у меня теряется. Вы можете не верить, но через месяц после написания я не всегда могу вспомнить, чем там у меня все заканчивается. Хотя когда дописываю рассказ, знаю его практически наизусть. А дорога безусловно «Страна Австралия» и первая книжечка рассказов «Лишняя десятка», вышедшая в «Библиотеке «Огонек». Сегодня я понимаю, что лучше вряд ли уже напишу. Но, в общем, если оценивать трезво, думаю, что три-четыре настоящих (по любому счету) рассказа я за двадцать лет написал.

— Какой вы видите свою старость и какой она должна быть у счастливого человека?

— Вопрос страшноватый. Поскольку я почти уверен, что меня и похоронить-то по-людски будет некому. Ощущение, что если доживу до настоящей, глубокой старости, то в полном одиночестве. А счастливая старость — это, думаю, угасание. Медленное, постепенное, безболезненное. Угасание, которое в какой-то момент просто заканчивается. К сожалению, счастливой старости почти не бывает. Мы рождаемся в чужих (материнских) муках, а умираем в своих собственных. А часто, не только в муках, но и в дерьме. Буквально. На этой оптимистической ноте давайте и закончим нашу беседу.