Достав на днях из почтового ящика подписанный микроскопическим почерком конверт с тоненькой, форматом аккурат с этот конверт, книжечкой «Символ троянди» внутри, я вдруг подумала, что уже давно не видела Костю Москальца. А ведь в последние годы он регулярно, раз в два-три месяца, приезжал к нам: вернуть прочитанные книги, взять новую их порцию, а заодно устроить кое-какие столичные дела.

Почему-то вспомнился Костя в такую же зимнюю пору: в грубом, кустарного пошива кожаном черном пальто и шапке-ушанке. Помню его огромные башмаки, аккуратно поставленные в уголке прихожей, и красные с мороза руки, которыми он выкладывал на кухонный стол традиционные — «от мамы» — гостинцы: банку домашнего варенья и пакет с пирожками. Глядя на его высокую (был бы красавец баскетболист, да что-то не сложилось у Костика со спортивными играми), нескладную, худую фигуру, бледное лицо очкарика, я почему-то сразу решала, что Костя голоден, и спешила его сразу накормить. Ел он, однако, немного и, глядя в тарелку с супом, говорил тоже мало, оживляясь только когда наступало время чая.

Мне, считающей себя кофеманкой, эта его страсть к чаю всегда казалась несколько преувеличенной. А порой, напротив, думалось, что не так уж я люблю кофе, поскольку никогда не сумела бы разложить три свои дневные чашки арабики на такие трепетно-нежные и поэтические составные, как в Костиных «чайных» эссе. Недаром и свои дневники он озаглавил «Келiя чайної троянди», хотя настоящая чайная роза ни цветом, ни запахом не похожа на тот наркотический чифирь, что медленно курился из большой кружки в его осторожных ладонях...

Константин Москалец давно известен в украинском «литературном гетто» блестящими статьями в журналах «Критика» и «Сучаснiсть», а в более широких украиноязычных кругах — шлягером «Вона», который несколько лет назад триумфально звучал на студенческих дискотеках (как обычно бывает со шлягерами, без упоминания автора «слов»). Но главным образом известен Москалец легендой об отшельнике-анахорете, оставившем грешный городской мир ради нищенского уединения на хуторе близ Бахмача, в «келии чайной розы». Ведь чайная роза не только намекает на несуществующую параллель с традиционным напитком — она еще и самая тихая, самая милая в своем надменно-прекрасном аристократическом семействе. Ее обитель — не элитные ботанические сады, не коммерческие цветники и теплицы, а скромные палисадники у провинциальных домиков... Рядом будут пировать и шуметь другие, а она...

А вона, а вона
сидітиме сумна
буде пити не п’яніти від дешевого вина
моя дівчинко печальна
моя доле золота
я продовжую кричати
ніч безмежна і пуста.

Этот беззвучный крик о бесконечной и пустой ночи пронзает все творчество Константина Москальца. О чем бы он ни писал, что бы ни переживал — даже самые простые светлые чувства вроде созерцания цветущей черешни или чистого первого снега — всюду ощущается трагическое присутствие смертной тоски.

Вряд ли эта трансцендентная тоска связана с участью «нещасної України» (как с пафосом изобразили бы fellow compatriots). Но рискну предположить, что не вызвана она и событиями нелегкой личной жизни автора, в тридцать лет добровольно ушедшего со «спортивной арены» борьбы за выживание. Наверное, есть люди, которые просто рождаются с этой тоской по невозможному совершенству. Ведь Костя как раз пытался что-то изменить в своей, видно, указанной свыше, судьбе: учился в Московском литинституте, играл, пел и пил в известном театре-кабаре «Не журись», женился и даже пробовал продавать мамины пирожки на бахмачском вокзале. Так что напрасно некоторые рецензенты его эзотерических дневников упрекают автора в «духовных поисках за счет родных и друзей». Только вот ничего путного из Костиных практических дел не вышло, и мама сама отстранила сына от честного мелкого бизнеса. Ведь не пристало лилиям прясть, а чайным розам торговать пирожками.

Но что же им остается, дабы умилосердить принципиальных критиков высокого тунеядства? Что делать поэту? Такому поэту в таком мире? Ведь «зарабатывать на хлеб, чтобы жить дальше, поэт не хочет и не умеет, ибо не знает условий игры и правил самой жизни, которые позволили бы жить дальше, играть честно и безошибочно». А поэтому не честнее ли перед собой и другими играть свою единственную скромную роль, не претендуя на иные, более яркие и успешные? И, кстати, ничего ни у кого не требуя, а незначительные редкие подарки принимая с глубокой поименной благодарностью, напоминающей благодарственные списки маргинальных украинских изданий, где обреченно упоминается, что пан такой-то пожертвовал на пресс-фонд газеты (журнала) пять долларов США. Итак, «Чубай одолжил пять долларов, и я купил чая, пять пачек «Примы», два батона и зубную щетку». А певец Виктор Морозов привез младшему другу дорогую, замечательную гитару — только вот играть на ней Костя уже не может, что-то случилось с пальцами, кисти утратили былую гибкость и болят...

Так чего мы требуем от такого человека? Может, и не святого, но всеми знающими его искренне и нежно любимого (между прочим, уникальное явление в наших «мистецьких колах», где друг друга терпят, но не любят!). Чтобы Москалец, если уж не ходит с нами на партийные собрания и не машет флагом, изобразил своим творческим пером десять лет нашей борьбы и страданий о демократии? А он все эти десять лет писал дневник, как бы и не заметив, что происходит за порогом сельской хаты... Но, смею утверждать, будь в том принципиальная необходимость, Костя первым среди fellows писателей сожжет, как герои Юнгера, свой дом с чайными розами и гербариями и сойдет с мраморных скал на поле битвы. Дай Бог, однако, чтобы такой нужды у него, да и ни у кого, не было.

На мой субъективный взгляд, дневники Москальца — не самое сильное из написанного им. Его размышления над прочитанными книгами куда полнее и точнее выражены в его философской и литературоведческой эссеистике, отмеченной в 2000 году премией Александра Белецкого, а поэтические чувства — собственно, в стихах. Что же касается их автобиографичности, то приходится признать: в этих записях не хватает именно описания конкретных повседневных событий, портретов других людей и даже автопортрета. Слишком о многом автор откровенно умалчивает, не желая потакать падким на сплетни читателям ни злобными намеками на бывших любимых — друзей — коллег — соседей (сравните при случае дневники Москальца с автобиографическими текстами других украинских авторов, хотя бы и Медведя с Пашковским), ни разоблачением собственных пороков и ошибок, ни сетованиями на пережитые страдания.

И все же тем, кто ищет в такой декларативно авторской литературе не «историю болезни, написанную самим больным», Москалец многое расскажет. И о мучительном «даре бессонницы», и о девушке в белой шапочке и сапожках «из гуманитарной помощи» на станции Бахмач-Пассажирский, и об улыбке своего парализованного знакомого, и об экзистенциальном выборе Василя Стуса... Расскажет, как

Над нашою хатиною малою
Господнє Літо хутко перейшло,
І Міста, про яке писав Павло,
Не видно за осінньою імлою.
І ми перемовляємся з тобою
Двома-трьома словами — про тепло,
Про те, що літа наче й не було,
Так само, як життя; й не спим обоє,
Чекаючи пробудження від сну,
В якому повно смерті й туману,
Безсоння — і безсмертя, і любові...
Цей сон тече і тчеться з людських слів,
Та, вірячи апостолу Павлові,
В густій імлі щезають журавлі.

...Отца, которому посвящен этот прекрасный сонет, больше нет, он умер летом. Мать болеет. Наверное, потому Костя и не едет. А мне его конверт напомнил давнишнее письмо покойного профессора Луцкого из Торонто. Прочитав нашумевшую в свое время англоязычную антологию новой украинской литературы «From three worlds», старик попросил рассказать о молодом человеке в белой рубашке, чье лицо на фотографии так ему понравилось.

Лицо молодого теолога... В украинской литературе таких больше нет... Как ты живешь, Костя? Как твоя роза? Приезжай.