Ну, все. Господи!

Ты все устроил.

Тишина настала в доме. Слушайте!

Слушайте тишину.

Как все устроилось.

И не предполагал, что при таком обилии изображений нечего смотреть.

При таком количестве радио — нечего слушать.

При огромном книжном завале — нечего читать.

Вот и славно.

Проступают голоса людей, скрип снега, вопли тронутых авто.

Внутри капает вода.

Наверху вечно двигают мебель и кто-то лает.

Подо мной кто-то страдает от моих шагов.

Мусоропровод грохотом провожает кого-то вниз.

Эти скрипы, вопли, стуки и лай называются тишиной.

Мы шли к этой тишине. Через все телеканалы, через все расстрелы и катастрофы, через вой «скорой помощи» и визг тормозов, через настоящие расстрелы, сексуальные и больничные стоны, через маньяков Чикатило, грабежи и насилие, через крики: «Свободу слова! Быстрей мне, мне лично, свободу слова. Дайте-дайте!»

Мы шли через аплодисменты парламента самому себе, через нескончаемую войну в Чечне, через падающие небоскребы, через предвыборные грязи, через мерзавцев-комментаторов, с мужеством громящих и лижущих одно и то же место.

Мы прошли через тоскливую сексуху и дебильную чужую жизнь, от которой молчание кошки кажется значительным.

И все это как бы по нашим заявкам. И все это как бы для наших симпатий.

Мы прошли через высоколобые игры от угадывания букв до угадывания слов. Мы видели чужую жадность, похоть, ляжки, груди, предательство и ни к чему не ведущие споры обо всем, кроме того, как жить.

А у кого спросишь, когда все спрашивают у нас?

Мы решаем... И вот оно что получилось.

Чужая жизнь без имени и названия лезет отовсюду.

Ничто не помогает.

Вредит все!

Экономические комментаторы шепотом предрекают дефолт.

Политические бессмысленно уязвляют всех. Каждый изо всех сил обращает внимание на себя, только на себя. «Запомните меня! Узнайте меня! Я буду серьезным. Я буду веселым. Я буду спокойным. Я буду нервным. Я буду всяким. Только узнавайте меня. Я буду политику комментировать пением, запомните меня».

Мы прошли через тысячи белых воротников, комментирующих одну политику, через диспуты, заканчивающиеся одной фразой: «Наше время истекло». Это главный вывод всех дебатов. Истекло их время. Они говорили, говорили и, не попав на мысль или вывод, ухватились за часы: «Время кончилось». Что же идет после того, как кончилось время, — опять колготки, перхоть, прокладки. Как будто оно и не начиналось.

Да что же это я привязался к телевидению?

Да не к телевидению. К той жизни, что начинается в моем доме после восемнадцати. К той жизни, что зачерпывается снизу и поливает сверху. Без очистки, без искусства, без художественности, без вымысла, без выдумки, без таланта и без юмора.

Нельзя умываться грязной водой, нельзя есть пережеванное, нельзя слушать проповеди уголовника.

Я не верю опросам.

Я не верю, что это по нашим просьбам. А если это так, я подожду, я не буду искать другую страну и другое телевидение. Я просто подожду.

Я все выключу и подожду.

Все должно занять свое место. Тупой пусть слушает Жириновского, у того есть для него специальные слова.

Темный пусть хохочет в «Аншлаге».

Сексуально-озабоченный пусть мается за стеклом.

Кто остро ненавидит своего мужа — пусть двигает в «Мою семью».

Места много.

Остальных просят обождать.

Если меня не подводит память: кроме секса, войны, политики, что-то еще должно быть. По-моему, даже что-то уже было. Как это называлось? То ли «талант», то ли «интеллект», то ли «вкус», уже не помню. Но ведь и вы, кто хохочет, чувствуете, что чего-то не хватает. Как бы сформулировать, чтобы поняли все? Или не стоит? Если все поймут, к чему же тогда стремиться? Может, им оставить что-то непонятное: теорию относительности, лазер, геном, чеховский юмор и одного человека...

Одного такого человека, чтобы побыть с ним...

Чтоб посмотреть мир его глазами, послушать его ушами и прогуляться с его сердцем.