В предпоследнюю субботу уходящего года в Петербурге хоронили Александра Володина.

Александр Володин был, кажется, последним искренним человеком. Искренним биологически, до неловкости. Когда ненавидел — не выбирал слов. Когда любил — находил какие-то совсем нежные, до неловкости тоже.

Его стихи — как будто и не стихи вовсе; просто человек говорит то, что сейчас чувствует, — и так, как чувствует. Никакой дистанции между лирическим героем и автором не существует.

Простите, простите, простите меня!
И я вас прощаю, и я вас прощаю.
Я зла не держу, это вам обещаю,
Но только вы тоже простите меня.

Александр Володин первым из послевоенных советских драматургов заметил, что за пределами партийных установок идет жизнь. Его пьесы были полны ею и оттого так прекрасны. Пьесы эти, а потом киносценарии — были пронизаны любовью к людям, и в володинском случае это дежурное словосочетание — чистая правда.

Он ненавидел «парадный срам» — и любил тех, кто преодолевал его своей жизнью. Для героев володинских пьес понятие о чести было ежедневным. Аутсайдеры, вроде Ильина из «Пяти вечеров», они были настоящей гордостью страны, в которой приличный человек мог быть только аутсайдером. Воевавшие, несостоявшие, но крепко принимавшие, они смотрелись коллективным автопортретом автора.

Автор, впрочем, состоял. Володин написал заявление о приеме в партию на фронте, перед боем, из которого не предполагал вернуться. А когда вернулся, его вызвали и вручили партбилет, а вскоре и медаль «За отвагу».

Медаль пропала еще на фронте, а партбилет, спустя полвека, Володин отослал в райком. Он стыдился своей невольной партийности, ни разу не конвертировав ее в пайки, дачи или поездки. Не конвертировал он и свой выход из партии — а как мог бы.

Не мог. Ему было бы стыдно.

Этот дар в Володине был равен его драматургическому дару — наверное, стыд и был основой всего, что делал Володин в литературе. Гипертрофированное чувство это росло в нем — видимо, за всех нас, которым — божья роса, что ни случись.

Алкоголизм Володина был принципиальным. Он превратил бытовой порок в художественную систему. «Записки нетрезвого человека» написаны с такой трезвой беспощадной наблюдательностью, на какую в России, кажется, только выпивший и способен.

Написаны с любовью и отчаянием.

...Забудьте, забудьте, забудьте меня!
И я вас забуду, и я вас забуду.
Я вам обещаю — вас помнить не буду,
Но только вы тоже забудьте меня!

Александр Моисеевич Володин до последних дней сохранил способность страдать от несправедливости и пошлости жизни. Смотреть рядом с ним выпуск новостей было душевным испытанием: он тосковал от дежурной гнусности власти, его ввергало в отчаяние известие о гибели людей. Зато так же открыто и сильно — до последних дней — Володин радовался радостям жизни. Был, кажется, влюблен — уже после своего восьмидесятилетия...

Володин был огромным драматургом. Даже если бы он не написал ничего, кроме «Осеннего марафона», его литературную судьбу можно было бы считать удавшейся. А судьба жизненная была жестока к нему обыденной жестокостью: война, ранение, бедность, изгойство...

Впрочем, изгойство это было — сознательным. Он сторонился всего, что могло налипнуть на душу. Легко терявший свои ордена, деньги и бумаги, он ужасно боялся потерять хоть частичку себя.

Володин повторял, как заклинание, что стыдно быть несчастливым. Он знал, что многим еще хуже, чем ему, и страдал от этого.

Он был лучше нас, и ему было за нас неловко.

...Как будто мы жители разных планет.
На вашей планете я не проживаю.
Я вас уважаю, я вас уважаю,
Но я — на другой проживаю. Привет!