— Существует мифический Павловский. Вы лучше своей репутации или хуже?

— Я просто другой... Мои грехи и заслуги находятся не в тех местах, где ищут мифотворцы.

— Вы консультируете правительство за деньги?

— Мы всем предоставляем информацию и даем советы не бесплатно, не только Кремлю.

— А кому еще?

— К нам обращаются частные лица. С этого началось мое общение с Кремлем: к нам пришел человек и попросил помочь Борису Николаевичу.

— В чем?

— В избирательной кампании 96-го года.

— Вам легко дается общение с властью? Вы же все-таки не карьерный чиновник...

— Я это делаю уже пять лет. Совместная работа — это, прежде всего, выработка общего языка. Я, как историк в прошлом, понимаю и пороки власти в России, и ее ограниченность, и угрозы, от нее исходящие. И умею работать с этим видом твари: власть в целом — это некое тварное создание, отчасти Божие, но очень опасное. С ней надо обходиться как с серьезным хищником — осторожно, на нее нельзя кричать, топать ногами, обвинять ее...

— Вы и с Путиным общаетесь — вот так, за столом, не обвиняя и не крича?

— Хочу напомнить, что я — советник главы администрации президента. С Владимиром Владимировичем я говорил, но не являюсь его советником — это важная подробность. Моя работа не состоит в общении с ним.

— Вам по-человечески с кем приятнее вести дело — с Путиным или с Березовским?

— Это совсем разные люди. С Березовским лично говорил совсем мало. С ним у меня были трудные отношения. С Путиным у меня выработалось некоторое понимание. Я уловил его стиль мышления и примерно представляю его ход. А Березовского не понимаю и, честно говоря, даже не пытался. Я с ним много ругался, в том числе и в Кремле, когда он там еще бывал. На последней встрече я на него наорал, чем сильно развеселил присутствующих. Но это было еще до того, как Путин стал премьером. Мне не нравится его стиль и то, что он навязывал государству. Собственно, Березовский сам заставил группу Путина с ним порвать — он «первый начал»... Мне кажется, что это очень хорошо. Президент как человек широких взглядов пришел бы к этому позже.

— Говорят, что Владимир Владимирович — истово верующий, на грани сектантства, причем он видит свой религиозный долг в том, чтобы привести Россию к союзу с Западом.

— Президент — очень трезвый человек. К нему подходит определение Достоевского «русский европеец». Сектантства в нем нет совсем — сектанты не учатся, они навязывают другим свою волю. Путин — открытый человек. Он из Петербурга, а житель этого города не может быть врагом Запада. Но настороженность по отношению к Европе была свойственна и первому петербуржцу — Петру — и является признаком русского здравого смысла.

— Политическая элита России недовольна Путиным?

—У Путина абсолютно неэлитный стиль, с точки зрения Москвы. Если вспомнить балы у Собчака — кому бы в Белокаменной это пришло в голову? Где собиралась московская «белая кость»? В саунах и на теннисных кортах. Кто входил при Собчаке в петербургскую элиту? Офицеры, силовики в том числе, профессура, адвокаты, и сбоку пристраивались предприниматели. В Москве это — банкиры, их так любили журналисты, бандиты, и где-то в последних рядах политологи и политтехнологи. Для Москвы Путин — неэлитный человек. Он не так говорит, не так себя ведет, он непредсказуем.

— Вы упомянули о саунах. Говорят, власть насквозь гомосексуализирована, на уровне аппарата особенно...

— Ой как интересно!

— Глеб Олегович, вы создаете облик власти и не знаете, как его воспринимают?

—Это не моя проблема. Я читал веселые страницы в мемуарах господина Коржакова, но в тот период я в правительстве не бывал. Кремль «позднего» Бориса Николаевича не производил впечатления места, где скопились представители секс-меньшинств. А теперь стиль поведения в «сердце российской власти», должен сказать, изменился: питерские люди более семейственные, дружественные, а с московской точки зрения — более замкнутые. В Москве, особенно раньше, людей из власти можно было встретить в клубах, ресторанах, а у питерцев другие места общения. Москвичам они кажутся кастой.

— То есть все-таки идет смена элит, борьба между фээсбэшниками и питерцами?

— Питерцы себя так не ощущают, как их воспринимают москвичи. Есть такой московский расизм — они очень чувствуют другие стили жизни, культуры и не дают им раствориться. Появляется некая компания, она сразу москвичами маркируется: «А вот вы — питерские». Если человеку часто повторять, что он — питерский, наверное, он начинает себя так чувствовать.

— Кто, по-вашему, оказывает моральную поддержку Путину?

— Цифры говорят, что политику Путина одобряет большая часть общества.

— Вы недавно обмолвились, что сейчас президента поддерживают оппоненты — «Яблоко» и «Новая газета»?

— У Путина действительно очень много союзников, но постепенно формируется и лагерь его противников. С одной стороны, проходит очарование натиска, горячие союзники и союзники по принуждению расходятся. Какие-то его противники задумываются, как им жить при новом режиме. И это не бывшая оппозиция, а новые какие-то группы. А среди союзников начинается внутренняя борьба за Путина — мол, «президент более наш, чем ваш».

— Почему вы не подскажете власти, что ТВ-6 можно было бы и перестать травить?

— Я абсолютно уверен, что в данном случае это — не власть. У меня есть даже своя версия — это деловые люди, которые хотят принести власти рождественский подарок. И я не думаю, что она просила бизнес об этом подарке. Предприниматели стремятся создать свои механизмы влияния, хотят понравиться, стать своими.

— Это уже было в советской истории — успеть угадать желание Хозяина...

— В России все уже было. Это исторический полигон. И я думаю, все еще будет. Прецеденты здесь не работают — так же, как и европейский опыт.

— Вернемся к «рождественскому подарку». Путин не может остановить травлю ТВ-6? Почему вы ничего не делаете, чтобы такого не было?

— Потому что общество не ставит такой задачи. Ему нравится быть слабым. Оно у нас очень женственное. Надо изменить, прежде всего, его самооценку — она очень высокая. И люди низко оценивают власть.

— А как же рейтинг президента?

— Власть реально решает те задачи, которые, вообще-то говоря, должно ставить перед ней общество. За полтора года произошло столько либеральных реформ, и люди воспринимают это нормально — идем и идем. Но когда бюрократия слишком долго проводит реформы, она начинает чувствовать себя главной.

— Вы намерены бороться с бюрократией, при этом укрепляете вертикаль власти, создаете еще один пласт аппаратчиков?

— Властная вертикаль, как и диктатура законов, были лозунгами избирательной кампании. Они не расшифровывались, но имели смысл. Первая задача решена, а вот диктатура права — вещь конфликтная по отношению к вертикали власти. Господство закона — это уже горизонталь, оно должно быть одинаковым для всех и везде. Общество должно войти в свои права.

— Чечня пытается в свои права войти, но что-то никак... Переговоры с Масхадовым — это знак того, что Путин разочарован в своих генералах и их возможностях?

— Переговоров на самом деле нет. Есть беседы, диалоги, разговоры. Пока это подробности далеко не мирного процесса, все происходит «внутри войны». Я не вижу там договаривающихся сторон. Закаев не представляет всей Чечни, как и его партнер по переговорам не представляет всей федеральной власти. Пока это политический эксперимент, смысл которого мне не очень понятен.

— А у вас есть решение?

— Был бы рад помочь, но не знаю, как. Единственное, что известно на данный момент, это то, что ни военные действия, как они велись, ни переговоры, как они проводились, к решению проблемы не приводят. Видимо, нужны другие методы в обоих направлениях.

— Путин через год после гибели «Курска» снимает руководство флота. При этом говорится, что с катастрофой это не связано. Что людям думать?

— Меня не информируют о положении дел в армии и на флоте, но хочу надеяться, что адмиралов сняли не за «Курск» или не только за него. Это был бы дурной бюрократический тон — производить такие масштабные перестановки как наказание за катастрофу, какой бы страшной она ни была. Я думаю, что у каждого генерала найдется за год полный набор прегрешений, за которые его можно отправить в отставку. Флот я знаю плохо, но думаю, что были другие причины. Мне тоже не нравится, что они не называются.

— Президент по поводу Грузии заявил, что если нет жертв, то налет нельзя считать бомбежкой. Чиновник госдепа США сказал, что российские самолеты летали и бомбили. Вам все это не напоминает поздний советский стиль?

— Перечитывайте почаще историю путешествия за золотым руном. Там, в Колхиде, встречаются драконы, зубы дракона, волшебницы... Кто-то неопознанный летал, бомбил. Там все время одни неопознанные летающие объекты поражают другие. Опознанные уже по обломкам...

— Вот вы сидите в Москве, у вас горы бумаг, есть власть, образ которой вами создан и нравится. Там, за пределами созданных вами мифов, есть голодные люди, живущие без электричества и газа, униженные и опущенные. Полная безысходность... Дети, которые падают в обморок от вида рекламы. Вы, наверное, помните, как выглядит наша страна?

— Да.

— И внушаете идею о деятельной власти?

— Картинки, даже самые мрачные, всего лишь картинки. Жизнь разнообразнее. Ничего не сдвинулось — это вранье. Просто отсюда не видно, как сдвигается. Разрыв есть, и он огромен. У нас была определенная цивилизация, которую мы сами, неамериканцы, немарсиане, взорвали. По каким-то причинам, которые казались убедительными тем, кто это делал. Общество погрузилось, прямо скажем, в варварство. Это затронуло не только массы, но и элиты. Они смотрят по ТВ заказанные ими самими сюжеты и принимают решения на основании того, что видят. Это замкнутый круг. Как могут прийти деньги в эти медвежьи места? Мы должны перестать себя бояться, запугивать себя нищетой. У людей есть ощущение, что «виртуальный» Путин с ними заодно. Они его слышат, видят. А власти как сумме чиновников они по-прежнему не верят.

— А разве в стране есть оппозиция?

— У нас в стране есть ее нехватка.

— У оппозиции отобрали право на существование. Закон о партиях приняли — теперь есть одна партия. Амбициозных олигархов додавили, остальные «равноудалились» и ищут, как им к власти подольститься...

— Это уже вчерашняя фраза. Теперь идет процесс приближения предпринимателей, они выстраивают свои взаимоотношения с властью. При инициативной слабости нашего общества бизнесмены — это наша надежда.

— Ваши советы ведут к договору промышленников с властью? Я с трудом допускаю, что вы беспокоитесь о росте дохода на душу населения.

— Этот доход важен в двух критических моментах: чтобы старики не умирали с голода и дети из бедных семей могли образование получить, а также чтобы в случае войны можно было развернуть военный потенциал. Буржуазия если и возникнет в России, то как такой заповедник, с которым ежели и примирятся, то будут посмеиваться. Буржуазия всегда будет жить в культурном гетто — так устроена наша цивилизация.

— А вы внутри гетто или снаружи?

— Нет, я снаружи. Я временно сюда попал. Я жду не дождусь, когда смогу его покинуть.

— А что для этого надо?

— Открыть дверь и выйти. В России надо жить так, налегке.

— Вот вы выйдете «наружу», а там лет через пять будут ходить подросшие чеченские дети и мстить за своих убитых отцов и матерей...

— Я не думаю, что вы правильно описали будущее. Будет угроза — будет и отпор. Я считаю одним из грехов путинского порядка отсутствие выхода для той патриотической энергетики, которая реально накапливается. Если не «выпускать пар», котел может взорваться.