Балабан давно ничего не ставил, а от изголодавшегося Балабана обычно ждешь скандального выброса сердитых эмоций. Мол, вот вам всем! Но ничего подобного не произошло, спектакль получился добрый, даже вполне предрождественский. Видимо, это угадывается публикой где-то еще на дальних подступах к сцене. Перед самой премьерой в фойе театра пришлось наблюдать странную потасовку: подрались две дамы бальзаковского возраста, прилично одетые, с виду интеллигентные и трезвые. Они дрались тихо и ругались шепотом, наверное, отдавая себе отчет в том, где находятся. Курсанты военного училища, толпой пришедшие на культпоход, созерцали поединок снисходительно: им, профессионалам рукопашного боя, было явно смешно видеть дилетантскую дамскую схватку. Затем начался спектакль. Во втором акте, когда герои отчаянно искали деньги, чтобы спасти свое жилище-убежище, некий подвыпивший добрый человек из публики принялся вслух им сочувствовать. «Деньги? Дык подумаем!» — внятно и надежно сказал он, и публика замерла. А когда один из персонажей сообщил, будто ограбил банк, бедный добрый зритель охнул на весь зал: «Йо-о!» Тут уж его тихонечко увели.

Прошу прощения за пространное предисловие, но, кажется, эти маленькие курьезы были не случайны. Ведь спектакль-то об этом — о неприкаянности добра, о тихих и странных сражениях между людьми. Может, некий магнит и привлек в тот вечер именно этих чудиков в театр, кто знает? Да и куда им податься, где еще этим товаром торгуют?

Итак, спектакль о добрых людях, о том, что доброта неуничтожима даже в чаемом нами «правовом государстве» (оно в этом спектакле пугающе холодное, как царство Снежной Королевы). Нечто здесь есть от старой доброй Русской драмы, от арбузовского «Вечернего света», от той атмосферы, которую нарочно восстановить нельзя, она или есть, или нет. В этом спектакле — есть, благодаря Александре Смоляровой в роли Эстер и Николаю Рушковскому в роли Шимона. Они не забыли, как играть симпатичных, живых и теплых людей. Раньше, во времена советского сентиментализма, таких героев на сцене было много, теперь они вышли из моды. Их не то что жаль, но вот встретились, и это ностальгически приятно. Настолько приятно, что пытаешься не замечать некоторую условность этой «доброты», не думать, что сейчас для нее «не сезон», что она требует, видимо, быть заново доказанной. Смолярова и Рушковский блестяще демонстрируют этот стиль, и во время спектакля чувствуешь себя комфортно, почти как лет двадцать назад. Но потом, уже после спектакля, подступает какое-то тихое отчаяние. Поскольку осознаешь: тебе показали то, чего даже в театре уже нет. А в жизни оно (добро) еще неизвестно какое.

Поэтому в спектакле это добро старомодно театральное. Пожалуй, единственный, кто здесь «добр иначе», — это висельник, угловатый увалень, бродяга Вендел в исполнении Виктора Сарайкина. О нем говорят, что он грабанул полмиллиона, — и ты сразу веришь. Потом оказывается, что он не брал деньги, — тоже с восторгом веришь. Ну и есть еще один, кому веришь. Но он-то как раз не добр. Это адвокат Зелко (он же Ангел смерти). Вот где механический призрак «правового государства»! Роль узорчатая, будто прочерчена Олегом Роенко иглой по стеклу. Его вроде бы победили, и во время спектакля это приятно, но потом почему-то вспоминается именно он. Но это потом. А на спектакле, как в сказке, любишь добрых и милых. Исчезнувших.