В 1946 году покончил с собой беллетрист, автор популярных исторических романов Анатолий Виноградов. На его похоронах генеральный секретарь Союза писателей СССР Александр Фадеев сказал, что это — последнее писательское самоубийство. Ровно через десять лет, «оттепельной» весной 1956 года, покончил с собой он сам. В газетах написали, что Фадеев сделал это «в состоянии душевной депрессии», осложненной «алкоголизмом». Так что многим показалось: бывший писательский генеральный секретарь наверняка испугался разоблачения культа личности бывшего партийного генсека, чьим литературным подручным он был. И только на исходе «перестройки» наконец-то было напечатано предсмертное письмо писателя, в котором он проклял «наследников Сталина» и их литературную политику — как трусливое и подлое продолжение прежней тирании. В сущности, бессменный член Центрального Комитета КПСС Александр Фадеев был первым, кто не поверил «освободительной» мифологии вокруг ее ХХ съезда. «Я хрущевка», — обычно говорила о себе Анна Ахматова после 1956 года. Фадеев «хрущевцем» быть не захотел.

Главные герои двух главных фадеевских романов — «Разгрома» и «Молодой гвардии» — партизаны и подпольщики, то есть сословие по-своему свободных людей. Находясь в мире, полыхающем войной, они все же свободны в выборе своей судьбы. Собственно, своей смерти, каковую бесстрашно и выбирают, предваряя, между прочим, и будущий выбор своего автора.

Детство и юность Фадеева прошли на самом что ни на есть Дальнем Востоке, куда столетиями устремлялся русский этнос, спасаясь от своей обезумевшей государственности, покамест она, вконец не обезумев, не превратила то место в самую страшную в мире каторгу. Сначала в царскую «колесуху», а затем и в советский гулаг. Характерно, что родители писателя — и переселенцы, и революционеры, отчасти даже беглецы. Их сын был поразительно, просто-таки биологически красив. В Фадеева влюблялись прелестнейшие московские актрисы и поэтессы. Разные собрания и «конгрессы» не столько слушали его, сколько вглядывались в статного седеющего красавца. Но сам он удивительным образом еще в юности влюбился в то, что всегда пребывало вне революционно-идеологического поля, которому он принадлежал, — в художественную правду. Да еще в величайшее ее проявление — в толстовское письмо, решительно отвергающее любую ложь. Фадеев оказался едва ли не единственным писателем во всем литературно-коммунистическом стане прошлого столетия, который свою неистовую веру в тот догмат сочетал именно с толстовской эстетикой, требующей самого бескомпромиссного жизнеподобия. «Романтизм, — говорил Толстой, — это от страха взглянуть правде в глаза». Вот в «Разгроме» двадцатипятилетний автор, бывший красный партизан, нисколько не поступаясь своим коммунистическим фанатизмом, и посмотрел правде в глаза. Обычно ведь революционер видит не то, что есть, а то, что должно быть (как, впрочем, и конформист). Фадеев же в «Разгроме» попытался создать коммунистическую литературу, едва ли не суеверно хранящую верность действительности — психологической, батальной, эротической, что сообщило этому роману, наравне с «Тихим Доном», какую-то загадочную уникальность в советской литературе. С ее мегатоннами лжи, отшлифованной цензурой до совсем уж анекдотического блеска. Доктрина «живого человека», проповедуемая молодым писателем в манифесте «Долой Шиллера», была для матереющей советской истории явно лишней.

А дальше эта история взялась за самого автора. Попав в литературу, он, по своей военно-партизанской привычке, сразу же устремился в ее командиры. И немедленно попал в поле зрения ее главнокомандующего. Максим Горький, конструируя социалистический реализм, говорил тогда: «Нам необходимо знать не только две действительности — прошлую и настоящую. Нам нужно знать еще третью действительность — действительность будущего». Постепенно эта гипотеза некоего идеального коммунистического будущего становилась единственной дозволенной реальностью. Литературный проект «живого человека» в грозной тени той «третьей действительности» превращался всего лишь в риторическую игрушку.

В 1931 году в журнале «Красная новь», где Фадеев временно занимал должность ответственного редактора, появилась повесть Андрея Платонова «Впрок». Фадеева вызвал к себе разъяренный Сталин: «Так это вы напечатали эту кулацкую, антисоветскую писанину?» Вот в том кабинете и были окончательно похоронены фадеевские литературные планы по сочетанию правды и идеала. В 1930-х годах литература, по существу, ушла от писателя, он превратился в сталинского литературного визиря. Понимал ли это сам Фадеев? Почти наверняка. В день смерти Михаила Булгакова, разговаривая с его вдовой, писательский генсек вдруг разрыдался. У него были все основания оплакивать и самого себя.

Что же ему оставалось? Безграничная и одновременно фантомная власть над бесконечно запуганными «инженерами человеческих душ», полностью подконтрольная другой, куда более реальной власти. Незадолго до смерти Сталин спросит его: «Что ж это вы, товарищ Фадеев, не проявили бдительности и не разоблачили Алексея Толстого как шпиона английского, а Илью Эренбурга — как французского?!» Впрочем, хватало и других фигурантов для битья и пропесочек. Так, среди жертв оголтелого литературного погрома 1949 года оказался близкий друг и соратник Фадеева по великим иллюзиям 1920-х Иоганн Альтман. Один китайский славист очень остроумно доказывал, что прототипом партизанского вожака Левинсона в «Разгроме» является Лев Троцкий, но, похоже, им, скорее всего, был «пламенный Иоганн»...

Впрочем, кое-кого из незадачливых «инженеров человеческих душ» Фадеев пытался спасти. Для этого он однажды приехал на дачу к Лаврентию Берии. Разговор, как водится, закончился обильными возлияниями, а потом яростной перепалкой, жестокой ссорой, хлопнувшей остервенелым Фадеевым дверью. Хозяин выслал за ним вслед автомобиль — то ли довезти до Москвы, то ли попросту раздавить... И, вспомнив партизанскую молодость, Фадеев ринулся от преследователей прямо в лес. И ползком ушел от них. Через несколько часов он появился на даче у знакомых. Молча там посидел, а затем встал и, огромный, красивый, ушел в поле, запев во весь голос любимый цыганский романс.

А в мае 1956-го, написав беспощадное письмо «товарищу правительству» (его тотчас замуровали в секретный партийный сейф — на тридцать пять лет), он поднес к виску пистолет. Но выстрел тот, увы, не сумел разрушить недобрый миф вокруг его имени. И только лишь аутсайдер, Борис Пастернак, рискнул в «Людях и положениях» напомнить о «детской» улыбке Фадеева, которую тот ухитрился пронести «через все хитросплетения политики». И о другой предсмертной записке, все же ускользнувшей от партийного сыска и обращенной Фадеевым к самому себе: «Ну, прощай, Саша».