Попытки определить, когда присуждение Нобелевской премии «за лучшее произведение изящной словесности», как формулировал ее статус основатель, превратилось в акт признания не просто автора или литературной школы, а всего корпуса национальной литературы, вероятно, никогда не будут сведены к конкретным датам «этапных» награждений. Но как тонкий инструмент геополитики она точно впервые была использована в 1958 году, когда вынужденный отказ от премии Бориса Пастернака (после инспирированной партийными бонзами и виртуозно организованной «искусствоведами в штатском» всенародной травли поэта) охладил марксистские симпатии европейских интеллектуалов. Сопровождавшиеся скандалами решения Нобелевского комитета 1960 (Сартр), 1965 (Шолохов), 1970 (Солженицын) годов, парадоксальным образом (и, судя по всему, на длительное время) изменили сам смысловой статус награды Шведской академии. С тех пор присуждение Нобелевской премии в области литературы стало индикатором сложнейших альянсных комбинаций на стыке литературы, геополитики, салонных интриг и трудноуловимых дрейфов мирового интеллектуального поля, формирующих вкусовые предпочтения книжного рынка, культурные тенденции и ранговые списки властителей читательских дум.

В советский период украинская диаспора неоднократно пыталась использовать нарастающий политический подтекст «нобелевки», ибо даже, скажем, выдвижение на соискание премии оппозиционных коммунистическому режиму литераторов Ивана Багряного или Теодосия Осьмачки превращалось в заметную манифестацию украинского инакомыслия. К сожалению, желания и прожекты не всегда подтверждались значимыми текстами и согласованной кампанией в поддержку кандидата. Иногда вступали в силу неотвратимые обстоятельства, как, например, внезапная гибель Василя Стуса. Смею предположить, что, если бы в 1985-м или в 86-м годах Стус стал нобелевским лауреатом, литературный процесс в Украине 80—90-х годов выглядел бы иначе, и нынешняя лавинообразная профанизация литературы натолкнулась бы на более убедительное вкусовое сопротивление. Как бы там ни было, но после распада СССР благоприятная для внелитературного маневра ситуация была Украиной утрачена.

Одновременно оказалось, что в новых политических реалиях «нобелевские» ожидания актуализируются, превращаются в специфическую «нобелевскую доктрину» поведения отечественных литературных групп, которые начинают вести себя все более нетерпимо по отношению друг к другу. Неудивительно и странное напряжение, возникающее в любой (даже самой невинной) дискуссии по поводу отечественного «литнобеля». Ведь одним из аспектов присуждения премии Шведской академией постепенно становится процесс выявления, скажем так, титульного интеллектуала нации, чье авторитетное и независимое — в силу приобретенной «нобелевской» позиции — мнение становится не только противовесом официозной конъюнктуре в его стране, но и «универсальным репродуктором культуры» для его народа. Личность предполагаемого лауреата приобретает, без преувеличения, стратегическое для национальной культуры значение. Ведь она, скорее всего, станет определять приоритеты нового поколения литературоведов, а значит, и составителей академических словарей, хрестоматий, учебников. Появление же гипотетического украинского нобелианта из среды писателей, пришедших в литературу после 80-го года, равносильно переоценке всех культурных рангов и иерархий, законсервированных нашим чиновничеством на уровне вкусовых критериев брежневской эпохи. Подобный прорыв крайне нежелателен для тех, кто все еще ходит в «выдающихся», хотя давно уже превратился в неофициальное посмешище, кто весь свой творческий пыл направляет на то, чтобы не потерять номенклатурный кабинет или депутатское кресло, кто продолжает кичиться своим провинциализмом, увенчанным множеством местных, хуторских, наград.

Кто же из современных украинских писателей имеет реальный шанс пополнить список нобелевских лауреатов? Часто фигурирующие при обсуждении этой проблемы кандидатуры Лины Костенко и Валерия Шевчука лично мне представляются маловероятными. Писатели эти, безусловно, очень талантливые, имеющие безупречную общественную репутацию, но, увы, с точки зрения господствующих в мире литературных тенденций, несколько старомодные. Впрочем, имея в виду «прецедент Шимборской» и бытующий на просвещенном (и просвещающем) Западе по отношению к украинско-польской культурной бинарности некий аналоговый стереотип, можно предполагать, что Шведская академия способна обратить внимание и на известную украинскую поэтессу.

Но все же значительно более убедительными кажутся мне претендентские позиции Юрия Андруховича, Оксаны Забужко, Миколы Рябчука и Олега Лышеги. В их активе — репутация «крепких» профессионалов, замеченные европейской и американской критикой англоязычные переводы, позитивный опыт тусовочного общения в мировых литературных салонах и очевидная харизматичность, подкрепленная у Андруховича и Лышеги еще и престижными зарубежными премиями.

Впрочем, любое награждение зависит от многих конъюнктурных факторов, а то и просто случайных совпадений. И даже Нобелевская премия — счастливый лотерейный билет. Мировой литературный корпус ныне насчитывает несколько сотен писателей, вполне способных претендовать на проценты с завещания изобретателя динамита. К примеру, не имеют пока нобелевской награды такие «киты» европейской литературы, как Мишель Турнье, Милорад Павич, Умберто Эко или Милан Кундера. Да ведь и среди признанных классиков ХХ века ни Набоков, ни Джойс, ни Борхес, ни Пруст так и не удостоились вожделенной настольной медали с профилем Нобеля.

Украинский литературный нобелиант пока, что называется, «в проекте». Однако история культуры последних десятилетий отмечена такими удивительными зигзагами писательских судеб и столь парадоксальными решениями нобелевского комитета, что ни один аналитик не взялся бы пророчествовать, кто из поэтов и прозаиков получит эту награду и когда именно это случится. Но, без сомнения, в «нобелевской интриге» участвуют и украинские игроки.