Мне приснилась фраза, сказанная никем, прозвучавшая сама по себе: «Пашковский — это взбесившийся Стефаник!» Было бы нелепо слишком доверяться этой фразе, но, при желании, можно выстроить некие умственные параллели в оправдание странного сна. Например, и тот, и этот писатели на самом деле похожи — безжалостным взглядом на мир. А еще — своим отношением к слову: оно должно обозначать не меньше, чем то, что ему соответствует в жизни. Но этот второй — «взбесившийся», и даже не потому, что, в отличие от первого, вулканически многословен. А потому, что в нашем веке написано так много умных и справедливых слов, так чрезмерно утрамбованы понятия цивилизации и культуры (и все это никого не спасло!), что уж лучше молчать, чем писать. Но Пашковский, кажется, решил переговорить все слова этого умного века — наново! Все — но быстро и по-иному, возвращая словам их достоинство. Быстро, ибо у него (и у нас) нет времени. Врочем, читателю не стоит обольщаться этим. Ибо есть еще одно сходство между Пашковским и Стефаником: читать эту прозу надо решиться, как, бывает, надо суметь зайти в храм, не помолиться второпях или поглазеть на иконы, а — осмысленно здесь присутствовать. Кажется, мы сами наколдовали себе Пашковского: столько говорили, что, мол, пора бы украинским писателям ничего не выдумывать, а писать то, что есть в жизни! Ну и договорились: пришел Пашковский, пишет «то, что есть». Но кто же мог подумать, что получится это так серьезно и требовательно?!