— Патриарх отечественной литературы Павло Загребельный после знакомства с романом «Щоденний жезл» назвал вас, Евгений, прозаиком, способным реально претендовать на Нобелевскую премию. А как вы сами относитесь к этой идее?

— Нобелевская проблема — возрастная для нации, желающей самоутвердиться. Это большой PR-проект для государства, испытание на консолидацию для диаспоры, издателей, переводчиков, дипломатов, национальной информмашины. Полагаю, что сегодня такого ресурса согласия у украинцев нет и не предвидится в ближайшее время. Не буду уж напоминать о судьбе нашего поэта, которого выдвигали на нобелевскую награду — и уничтожили в тюряге. И что показательно: никто из убийц, судей и прочих ценителей его таланта не спешит каяться. Так что к разговорам о своем кандидатстве на премию отношусь отрицательно, и не из одной лишь скромности. Когда у иерархизованных народов — французов ли, евреев ли, поляков — авторитетно указывается на какого-то писателя, достойного стать нобелевским лауреатом, сей факт становится для нации призывом болеть и действовать «за нашего». У нас лишь подстрекает к его изничтожению. У недоразвитых обществ благие помыслы чаще всего оборачиваются мокрым делом. Мне дороже драться за вечность, соревнуясь с классиками, важнее написать несколько новых романов, чем вздыхать о миражных наградах. К тому же ни одна премия еще не научила никого из литераторов писать убедительнее, правдивее, лучше. По большому счету, и Нобелевская премия работает лишь на окультуривание обывателя, а не грамотной читающей публики. Для тех, кто, к примеру, знал поэзию Иосифа Бродского до его лауреатства, изменилось ли что-то в ее оценке после решения Шведской академии? Короче, чтобы закрыть эту позорную тему, скажу: по крайней мере, в ближайшие несколько десятилетий нобелиантов от Украины не будет. Достойные этой награды писатели есть, но общественное понимание их значения отсутствует. Не с нашими нравами включаться в нобелевское соревнование.

— Общество, вы считаете, игнорирует национальную литературу?

— Украинская литература всегда развивалась в полугеноцидных условиях. Это как трудное детство — лучшая школа для писателя. Не похоже, чтобы ситуация изменилась и за последние десять лет. Думаю, что по-настоящему о литературе вспомнят только тогда, когда на преступность, то есть на борьбу с ней, придется тратить половину бюджета. Тогда, возможно, государство зашевелится. Как-то я был на встрече с израильскими писателями, и глава их творческого союза рассказывал о тамошней государственной программе поддержки литературы. В частности, в Израиле именно государством финансируется издание первых книг авторов. Я сейчас не говорю о качестве книг, я говорю о принципе. Поддерживать или маргинализировать писателей? Стравливать младшее поколение со старшим или создавать приемлемые условия для украинского рынка книги? Лично я привык выживать и в самых пещерных условиях. Но смотреть на ребят помоложе больно: каково им писать при отсутствии читательской сопричастности, пронзительной ауры чтения, так необходимой для понимания современной прозы или поэзии? Ведь нельзя писателя стимулировать к творчеству исключительно мыслями о вечном. Зайдите к нотариусу. Заверят вам документы «за так»? К литературе же, заверяющей право народа на свой дом-историю, отношение осталось совдеповское, дармовое... Нечего тогда облизываться на Европу. Ведь там по-прежнему читают много, и, смею заверить, далеко не всегда творения образцового качества. Но приоритет отдают своим авторам. А у нас наоборот. А ведь средний уровень литераторов в мире сегодня примерно одинаков. Есть, конечно, и уникальные авторы. К примеру, грузин Отар Чиладзе — прозаик на три головы выше последней десятки нобелиантов. Или Анатолий Ким в России — блестящий мастер. В Украине вполне соизмеримы с ними, к примеру, Василий Портяк или Вячеслав Медвидь. Но если Чиладзе и Кима читают хотя бы у них на родине, то наш рядовой читатель о своих замечательных прозаиках, вероятно, даже и не слышал.

— Возможно, вы чересчур пристрастны?

— Ничуть. Что стоило, к примеру, нашим соотечественникам оценить Андрея Куркова раньше, чем эти клятые швейцарцы и австрияки, где его издают огромными тиражами? Да, даже великий Фолкнер когда-то сокрушался, что его мало читают в Америке, тогда как в Европе он давно классик. В природе человека — вечное любопытство и тяга к иному. Но в сформированных обществах есть разумная грань между этим любопытством и собственным достоинством. Ведь, по большому счету, все лучшее в литературе существует в границах языка — оно непереводимо. Ни Шевченко, ни Пушкин (вспомним набоковские терзания над «Евгением Онегиным»), ни, скажем, не так давно ушедший Феодосий Роговой, тонкий стилист, знаток языка и деревенского уклада, сравнимый разве что с Виктором Астафьевым. У него есть страницы, которых уже даже приблизительно никто не напишет: нет уже той среды и людей, так детально и ярко ее помнящих.

— Теперь становится понятно, почему в романе «Щоденний жезл» вы так едко высмеиваете, по вашему определению, свистократию. Нынешнее состояние украинского общества, по-видимому, вас не сильно обнадеживает.

— Да, потому что в нем отсутствует желание быть обществом, то есть объединением граждан, создавших и уважающих свою иерархию ценностей. Не сформирована у нас и элита, отвечающая за будущее страны. Пока общественные ценности и приоритеты определяют у нас «новые укр-росы» со златыми цепями, оторванными с лукоморского дуба, мы будем иметь дубократию, а не демократию. Отношение к конкретной личности остается у нас на реликтовом уровне. Ее все так же попирают и безбожно душат. И ведь душат уже не инородцы, не колонизаторы, не оккупанты, а свои, уже не раз сменявшиеся, как шило на мыло, ловкачи. Демократия — для людей совестливых и законобоязненных, или, как еще говорят, послушных закону. Тасуя одну и ту же номенклатурную колоду, окумливаясь и братаясь в своей среде, власть нагло шатнулась в сторону азиатщины, деспотизма, и этой гордыней, спесью, презрением к «неприспособленному быдлу» заразила и мелкое чиновничество, и без того «не шибко учтивое» с кланяющимся просителем. Откровенно противопоставившись народу, власть загнала себя в безысходность. А ведь всего-то и надо было ей — хоть чуть-чуть человечности, сострадания, скромности. Так жировать на фоне всеобщей нищеты и не прогневить Бога — невозможно.

— И что же теперь делать?

— Очищение — вот лучшее лекарство. Если в стране не произойдет настоящей административной реформы, то смени в ней хоть сто президентов и триста прокуроров, депутаты так и останутся объектом для проклятий, а народ — послушной ширмой на выборах, которую раз в пару лет задернули и не вспомнят о ней больше. Слово «болезнь» на иврите означает, насколько мне известно, «пустой, спрофанированный, лишенный святости». Так вот, избавлению от этой треглавой гидры, как мне наивно кажется, служит литература.

— Но серьезная литература сегодня не слишком-то в чести у читателей.

— Возможно. К примеру, один молодой литератор написал рецензию на мое интервью. Зачем ему утомлять себя чтением романов? Да, действительность настолько болезненна, что люди ищут забвения в бульварном чтиве или наркотиках телепрограмм. Но это не снимает с писателя обязанности писать честно и напоминать людям о зле, скапливающемся в их сердцах. Я убежден, что при всей своей вынужденной маргинальности современная национальная литература продолжает быть катализатором позитивных общественных процессов. Ее очевидная заслуга сегодня — в чуткости к новому языку. Изменения в нем — свидетельство глубинного этногенеза в Украине. И лучшие современные писатели его слышат. Не язык государственности (как машины насилия), а язык бытия всех граждан отчизны. Этот язык сегодня далек от народнической стихийности и от соцреалистической суконности, от шестидесятнических экспрессий и от постмодерного нигилизма; это, скорее, язык пробуждающейся личности, язык отчаяния, веры, полубезумного надрыва и чувства общей отчизны. Я думаю, это прекрасно осознают и русскоязычные украинцы, и этнические русские, и украиноговорящие евреи и поляки. Во многом именно через язык приходит осознание того, что Украина — наш общий дом. Думаю, уже ближайшие поколения увидят реальные плоды этих этнокультурных превращений.

— Не многие современные писатели, насколько известно, могут похвалиться такой эрудированностью и начитанностью, как Пашковский. Не мешает ли эта приверженность к литературе, к чтению собственному творчеству и каковы ваши любимые книги?

— В привязанности к чтению никакой опасности для себя не вижу. Равно как не вижу смысла в высмеивании или отбрасывании старых мастеров. В этом любимом занятии постмодернистов и концептуалистов мне мерещится тоскливый комплекс пролеткульта. Что касается любимых книг... Для писателя, скорее всего, это те, которые он написать никогда не сможет, можно только мечтать о таком уровне мастерства. Для меня это «Степь» Чехова, большая часть новеллистики Бунина, «Смерть Вергилия» Германа Броха, «И каждый, кто встретится со мной...» Отара Чиладзе и еще с полсотни имен и названий. Настоящая, крупная, пронзительная проза.

— Вы выступаете как автор в достаточно редком сегодня жанре большого, явно тяготеющего к эпичности романа. Верите ли вы, что за ним — будущее литературы?

— Вопрос не в том, верю ли я. Работая над такой крупной формой, начинаешь понимать, как пишется чистая, почти сакральная проза. Серьезная литература, литература классической эпохи, погибла где-то в начале прошлого века, она закончилась со смертью Льва Николаевича Толстого. Потом, как ни странно, ее призвала (и возродила к ней читательский интерес!) тоталитарная идеология. При советской власти, что бы там ни говорили, литература была не просто востребованной людьми, но и нужной им. Засилье публицистичности в перестроечные годы существенно подорвало читательский интерес к серьезной книге. Но даже современная литература, надо честно признать, существует на инерции читательского спроса, заложенного в тоталитарное время. Наш читатель, когда-то, как утверждали, лучший в мире, постепенно сползает к психологии двоечника. В этой связи мне часто вспоминается один персонаж Салтыкова-Щедрина, говаривавший, что культуру надо вводить по принуждению, но желательно без кровопролития. Мы все время находимся в плену иллюзий. Раньше бездумно и безудержно идеализировали народ, а сегодня с таким же рвением — рынок. Почему-то все страшно надеялись, что, как только мы объявим освобождение от тоталитарного прошлого и провозгласим демократию, сразу же толпой сбегутся меценаты, а публика потянется к высокому и красивому. Благородный мудростью философа-раба Эпиктета восхищался в своих «Размышлениях» император Великой Римской империи Марк Аврелий. Но вряд ли Эпиктетов стоицизм мог увлечь людей его сословия, жаждавших сатурналий. Рабов надо жалеть, но крайне безответственно думать, что они жаждут культуры. Плоды подобного заблуждения и нас поражают ежедневно.