Первого декабря посреди России на сельском кладбище, прижатом горами к Енисею, под березками схоронили великого писателя Виктора Петровича Астафьева.

Уходил он тяжело. 21 апреля случился первый инсульт. С той поры Астафьев маялся по больницам. Недуг не отступал, прогрессировал. Сказывались фронтовое ранение головы, больное сердце, диабет. Почти обезножел. Не слушалась рука. Писатель пытался надиктовать давно задуманное повествование о своей собачке, но через два дня прервал это занятие — устная речь уж сильно разнилась с теми словами, что выходили из-под руки. Второй инсульт настиг в октябре, но Астафьев выписался из клиники уже через три недели. Он физически не мог находиться в больничных стенах. Уехал домой, в свою квартиру в красноярском Академгородке — умирать. Последнюю перед уходом неделю с трудом говорил, потерял зрение. Он неловко себя чувствовал, стеснялся беспомощности — привык быть сильным и стойким. Пытался шутить. Третий инсульт произошел ночью 29 ноября. Дважды за ночь реанимационная бригада возвращала его на эту землю, в третий раз не смогла. В гостях у Астафьевых в это время находился народный артист РСФСР Алексей Петренко, друг Виктора Петровича. Он прилетел в Красноярск 26-го — как чувствовал. Мария Семеновна, вдова, разрешила Петренко до прихода батюшки и монашек читать над покойным псалтырь.

До утра 1 декабря, когда началась гражданская панихида, церковная служба шла в квартире Астафьевых без перерыва — сменялись лишь священнослужители. Последняя служба прошла в часовне Святителя Иннокентия Иркутского, построенной в Овсянке хлопотами писателя. Овсянцы плакали. В родовое гнездо Астафьев вернулся в 1980 году. «Приехал на родину помирать». Однако Господь дал ему еще два десятка лет деятельной жизни. И в Овсянке Астафьев появлялся сразу за скворцами. И писал здесь до поздней осени. Минувшее лето было первым, когда Виктор Петрович не смог приехать в свой «дом творчества».

Нынче по Овсянке, 330 лет назад заложенной казаками на живописном берегу Енисея, тоже пора читать заупокойные молитвы. Регулярно вспыхивают старые избы, оставшиеся без хозяев, умерших, спившихся или подавшихся в Красноярск на заработки, берег зарастает травой и мусором, воронье одолевает. На века запечатленное на страницах астафьевских книг самобытное селение отходит. И тут же воскресает в новом обличье. Реинкарнация литературной Овсянки — краснокирпичные новорусские коттеджи. Высокие толстые стены, узкие окошки — бойницы, бойцовские собаки, религия монетаризма.

За восемь соток землицы «рядом с классиком» нувориши минувшим летом предлагали 300 тысяч целковых. Под дымами пожарищ треть Овсянки уже скуплена «дачниками», как опасливо селяне называют новых хозяев. «Раньше в деревне кланялись друг другу при встрече, нагишом не ходили, — жалуются старики на бесстыжих соседей. — А без Виктора Петровича мы вовсе сгинем. Он хоть за нас заступался».

«Дачники» в батраки аборигенов не берут — водки, мол, пьют много. Лесозаготовители обанкротились. Так что работы для старой Овсянки нет и не предвидится. А когда-то ее было так много, что своих людей на нее не хватало, пленные японцы ударно вкалывали. Работодатель в поселке нынче один — библиотека-музей Астафьева, ухоженностью своей поражающая.

Сам патриарх русской словесности вспоминал строки японского поэта: «Дома продают. Поля продают. Пьют вино беспробудно. Так погибают люди деревни моей. Так что же сердце мое влечет меня к ним?»

Как Овсянку прижали к Енисею саянские сопки, так стариков с их неказистыми избами теснят ухватистые богатые горожане. Встретились две цивилизации: старая Россия, сонно пребывающая сама в себе, и новая. Два мира в одной деревушке, равно самодостаточные. Противоположности в борьбе и единстве. Астафьевский дом — горница, кабинетик и кухня. Все очень скромно. Как-то, говоря о новых соседях, он сказал: «Они меня ненавидят за то, что я живу не так, как они. А я не хочу так жить».

У него и не получилось бы. Трижды уже проходили в Овсянке астафьевские чтения, собиравшие литераторов со всей страны, — мероприятие абсолютно некоммерческое. Помню, на первых «Литературных встречах в российской провинции» Астафьев привел пример из жизни краевой научной библиотеки, коему был свидетелем: «Директор библиотеки возмущалась своими сотрудниками: «Дуры, дуры, им третий месяц зарплаты не платят, ребятишки одни кинуты, на дорогу денег нет, а они про какую-то методику сцепились, как казаки, шашками рубятся». И, конечно, это преступление, что им зарплату не платят, и во многом обижают их, но и слава им за то, что есть еще сегодня в России люди, что за культуру, как казаки, шашками рубятся...» Видимо, количество таких искренних, не от сегодняшнего мира людей, как библиотекари, о которых вспоминал Астафьев, — величина постоянная. И еще первых участников встреч в Овсянке Астафьев призывал: «Держитесь, дорогие мои. А уж народ как-нибудь, как встарь, когда находил для учителей, обучавших по деревням ребятишек, кусок хлеба с квасом, найдет и для вас этот кусок хлеба с квасом. Не даст погибнуть». Что будет с Овсянкой и овсянцами сейчас, после Астафьева? Где, в чьих словах будут искать спасение от неправды и зла сельские учителя и библиотекари, эти герои прошедшего времени? Времени, когда веровали в мессианскую роль литераторов. Время читать и время жить. Ныне российское общество избавлено от иллюзий относительно роли властителей дум в его существовании. Русский народ не спасли от одичания ни великие его писатели, ни художники, ни музыканты. Население пугающе деятельно «борется за выживание».

Этому населению шестой части суши Астафьев в глаза говорил о плебействе, рабстве, брехливости. И тут же жалел этих людей. Так жалеть наш надсаженный народ не было дано никому. Астафьев не судил, но, содрогаясь, смел говорить тяжелобольному его диагноз, почти не оставляющий шансов. Послушайте, что он говорил мне в декабре 97-го: «Когда я был депутатом, слушал-слушал и вдруг меня осенило — не надо трогать народ, не надо никакой перестройки, ничего не надо, пусть идет, как идет. Да, мы плохо живем по сравнению с другими, да, идем к катастрофе, но мы хоть идем медленно. Да, плохо живем, но люди наши, замороченные, замученные нескончаемыми напастями, другой жизни не знают. Кто моря не видал, тому и лужа в диковинку. Так уж не трогайте вы их. Пусть задавит их со временем в этих хрущевках, развалятся они, вымерзнут, выродятся — рожаем-то сегодня только больных детей. Красноярск, Пермь, Челябинск, многие другие города Урала и Сибири уже непригодны для жизни. Мы не готовы к изменениям, не созрели до демократии. Почему так присосалось много к заводам нашим бандитов? Да потому, что сами мы не умеем управиться, мы так и не обрели достоинства. А нас заставили думать, самих отвечать за поступки. Что получилось с нашим фермерством? Да деревня смотрит сериалы, спит от десяти до десяти, а к корове-то надо вставать к 4 — 5 часам утра. В «Председателе» есть замечательная фраза — Ульянов там кричит: «Вы развратились нищетой!» И в том зале, среди депутатов, мне еще тогда стало ясно, что мы не осилим этих предложенных народу изменений, не готовы мы к ним и ничего, кроме разлада, разброда не добьемся. Так оставьте хоть видимость какого-то житья, какой-то дисциплины. Хотя бы видимость... Это выстрадано мной.

...Были времена и пострашней на Руси. Райвоенкоматы, помню, не справлялись с наплывом нашего брата, демобилизованных. Мы все друг друга знали, и я видел потом, как мои знакомые ребята падали от заброшенности, ран, словно здоровый, молодой лес. Сейчас можно хлебом досыта наесться, а тогда людей насмерть задавливали в очередях. Послевоенная жизнь была бедней, но мы все же радовались, что выжили, и потому, несмотря ни на что, было много добрых людей и доброты творилось. А не то сгинули бы — и я, и Марья Семеновна, и ребятишки. Вот исчезновение доброты сейчас, озлобление общества — самое жуткое из происходящего».

Астафьев говорил, что неблагодарность — самый тяжкий грех. Рос сиротой, потому каждый доставшийся кусочек радости запоминался, застревал в душе потребностью отозваться на добро. Не жалел своего времени на помощь другим. Родная тетка Виктора Петровича в день его похорон вспоминала свое с Витей голодное детство: «Когда он был маленьким, прибегал к нам, его мама кормила. А он недавно мне говорит, мол, до сих пор помню, как твоя мамка угощала меня шаньгами».

Астафьев постоянно возвращался мыслями к своей маме. Говорил, что «доживает мамин век» — сам не думал прожить более пятидесяти лет: «Живу ее годы». Она утонула в Енисее в 29 лет. Вот что он мне рассказывал: «В 34-м году выловили утопленницу мать и пикетчик у нее, распухшей от воды, почерневшей, отрезал палец с обручальным кольцом. Отпилил складником».

Сейчас он встретится и с мамой, и с дочерьми своими Лидией и Ириной, с сестренкой, умершей еще до его рождения, со всеми родными и близкими своими людьми. Отмаялся. Нам остались его книги. «Господи! Где наш предел? Где остановка? Укажи нам, окончательно заблудившимся, путь к иной жизни, к свету и разуму!..

И прости нас, Господи! Прости и помилуй. Может, мы еще успеем покаяться и что-то полезное и разумное сделать на этой земле, и научим разумно, не по-нашему, распоряжаться жизнью своей и волей наших детей и внуков. Прости нас на все времена, наблюдай нас и веди к солнцу, пока оно не погаснет».