То, что 1 декабря 1991 года за независимость Украины проголосовало больше 90 процентов избирателей, ошеломило не столько мир (для которого мы были лишь частью «Раши»), сколько нас самих. Замордованная имперской политикой «территория» однозначно и решительно сказала «Да!» независимости. И это было приговором великому и жестокому государственному образованию, занимавшему шестую часть планеты. Референдум 1 декабря с его триумфальными результатами стал прологом Беловежских соглашений, после которых Советский Союз прекратил существование.

Тот первый зимний день в календаре моей памяти занимает место по соседству с другим, августовским, обозначенным трескучей, как пулеметная очередь, аббревиатурой ГКЧП. Помню хмурое утро, множество машин возле офиса юридической фирмы «Проксен», которую я возглавлял. В глазах коллег и клиентов — растерянность и обреченность: неужели — конец? Наверное, тогда, 19 августа, мы впервые осознали, что теряем, не успев по-настоящему обрести. Номенклатура трясущимися руками вознамерилась вернуть все на круги своя. Под угрозой уничтожения оказались все наши надежды на демократические преобразования.

Для большинства людей моего поколения (тогда — тридцатилетних) музыкальным символом эпохи перестройки стала песня Виктора Цоя «Перемен!». Неприятие имперской политики обескровливания регионов, «высасывания» их духовного, интеллектуального потенциала — как, впрочем, и всего остального, — превращения в глухую, забитую, заскорузлую провинцию («фантомные боли» этой коварной политики Украина ощущает по сей день и избавится от них еще не скоро) в конце концов вывело сотни тысяч граждан на улицы, на митинги, под сине-желтыми стягами. Это, в итоге, и обусловило все дальнейшее: и провал ГКЧП, и 24 августа, когда была провозглашена независимость, и 1 декабря, когда украинский народ проголосовал за нее, проявив невиданное прежде единство. Именно тогда, я думаю, мы поняли, что мы народ, а не безликое и безгласное население. Причем осознали это не только мы — нас понял и признал весь мир.

Как юрист не могу не коснуться правового аспекта затронутой темы. Согласно Конституции СССР 1977 года — Основному Закону суверенного государства, формально федеративного, в состав которого входили 15 союзных республик, каждая из них имела право на свободный выход из состава Союза. Правда, это положение, как и многие другие, являлось чисто декоративным, украшательским элементом: сама процедура реализации права на выход не была предусмотрена. После кровавых событий в Литве, Азербайджане, Грузии, других горячих точках был принят закон о порядке выхода из состава СССР. В частности, предусматривалось, что такой выход возможен после проведения всесоюзного референдума.

Парадокс состоял в том, что к 1 декабря 1991 года Советский Союз еще существовал де-юре, но де-факто уже почил в бозе. Органы государственной власти в значительной степени были парализованы, их функции все больше перебирали на себя государственные структуры Российской Федерации — президент России, правительство, прокуратура... Так что решение о проведении Всеукраинского референдума в поддержку Акта о государственной независимости было логичным и вполне легитимным шагом.

Не случайно и то, что именно после оглашения результатов плебисцита, убедительно продемонстрировавших волю подавляющего большинства граждан Украины жить в независимом самостоятельном государстве, страна получила официальное международно-правовое признание. Именно в этом качестве ее стали признавать ближние и дальние соседи по планете.

Прошедшее десятилетие подтвердило безусловную истину: голосованием государство не построишь. В 1991-м на волне всеобщей эйфории нам трудно было это осознать. Сегодня, склоняя голову перед теми, кто отдал жизнь за Украину, накопив мучительный опыт проб и ошибок, понимаем: так уж случилось, что независимость нам была дарована — Господом, судьбой, историей... Слава Богу, обошлось без насилия и крови. Но я убежден: если бы право жить как нам хочется было завоевано не героями-одиночками (система, с которой они боролись, всеми средствами дискредитировала их в глазах большинства населения), а всем обществом в длительной борьбе, то результат был бы иным. На момент обретения независимости мы были бы готовы к построению необходимых государственных институций, созданию дееспособного госаппарата. Вышло иначе.

Кстати, сам факт проведения плебисцита говорил о неготовности большинства тогдашней политической элиты к работе в условиях независимости, о неуверенности в том, что имперские «объятия» разжались навсегда. Я и сегодня сожалею, что на первых президентских выборах, состоявшихся одновременно с референдумом, поддержку большинства населения получил не Вячеслав Чорновил. Думаю, если бы победителем стал лидер Народного Руха, наш путь в Европу, к экономическому росту и гражданскому обществу был бы куда короче, а реформы — эффективнее. Но история — не грамматика, она не признает никаких «если бы...».

Тогда, десять лет назад закончился один из самых кровавых и противоречивых в истории человечества экспериментов по насильственному построению «светлого будущего». И — одновременно — была открыта новая страница украинской истории. К сожалению, первые строки на ее чистом листе получились неуверенными и корявыми, как каракули первоклассника. И мы знаем, почему. Свой путь борьбы за подлинную, а не декларативную независимость нам суждено было пройти уже после ее формального обретения. Мы и сейчас идем по нему — трудно, мучительно. И все же я убежден: несмотря на испытания, разочарования и потери, большинство из нас не ставит под сомнение независимость. Голосуя за нее в декабре 1991-го, мы не только почувствовали себя народом, мы стали им.