Станислав Шушкевич, бывший спикер белорусского парламента, лауреат Государственной премии и член-корреспондент Белорусской академии наук, ежемесячно получает пенсию около двух долларов США в белорусских рублях. Власть его откровенно не любит (пенсии, положенной как бывшему главе государства, его лишил своим указом лично Александр Лукашенко). Но Шушкевич относится к этому иронически. Чтение лекций по приглашению западных университетов позволяет ему вести привычный образ жизни. О том, что произошло десять лет назад, он вспоминает даже с какой-то усталостью.

— Станислав Станиславович, я помню, как десять лет назад вы уехали со съезда белорусского комсомола встречать Ельцина. Вы уже тогда знали, что произойдет в Вискулях?

— Представления не имел не только тогда, но и когда встретил Ельцина, и даже когда позже летел в самолете с Кравчуком (мы решили не терять полчаса полета и полетели вместе). И даже уже в Вискулях об этом не думали. Но когда собрались все вместе с премьерами, Козыревым и другими представителями делегаций и согласились подписаться под фразой «СССР как геополитическая реальность прекращает свое существование», стало понятно, что будет подписано нечто большее, чем обычные формальные документы.

— Кто был основным автором текста? Ведь очевидно, что не сами лидеры его писали.

— Это для меня вопрос и по сей день. Когда мы договорились о ключевой фразе (она не претерпела изменений), понадобилось, как на кость, нарастить на нее мясо. Концептуально мы понимали, каким должно быть соглашение: Союз разваливается, нам нужно сделать этот развал контролируемым, оговорив все проблемы, которые должны быть решены. Вначале мы думали, что текст будет очень длинным, а потом все свелось к 14 пунктам. Работали так: болванку договора сделала за ночь команда, в которую входили умные и деловые люди из всех трех групп. А утром мы начали работать над полученным черновиком, причем многие статьи возвращали по нескольку раз на доработку. Ни один пункт не сохранился в первоначальном виде. Наши соображения подчеркнуто вежливо выслушивали и Козырев, и Шахрай, причем Шахрай работал очень результативно — у него хорошо получалось. И все пункты были приняты консенсусом.

— Вы в тот момент пытались спасти Союз?

— Нет, абсолютно! У меня не было такого желания! Союз в тот момент казался мне империей зла (я не знал тогда, что эта древняя фраза относилась вовсе не к СССР), которую невозможно было от этого зла очистить, настолько оно глубоко проникло в его основу. Нужно было все начинать с чистого листа. Даже конфедерация уже не получалась: Горбачев эту идею погубил на корню — к конфедерации можно было подходить, по моим оценкам, еще за два месяца до августовского путча.

Кроме того, мне к этому времени уже не нравился Горбачев. Например, его выступление по телевизору по поводу Чернобыля. Он ведь имел таких консультантов, как академик Легасов, президент академии Александров, а тут вместо того чтобы сказать правду, начал все идеологизировать! Я ведь физик, и понимаю, что было на самом деле. А в политическом плане все стало окончательно понятно, когда он насильственно внедрял нам на Съезде депутатов СССР Янаева в качестве вице-президента. Было уже понятно, с какими силами Горбачев играет: я лично задал тогда Янаеву вопрос, какова тема его кандидатской диссертации, и он не нашел что ответить. Горбачев сделал, конечно, много, и памятник он заслужил, но с его компанией двигаться дальше было невозможно. Его окружали академики, готовые угождать ему и обеспечить правовой коридор под любое его указание. И Украина уже провела референдум, так что и Кравчук не мог себя вести по-другому. И потом, в союзном договоре было записано, что республики имеют право на выход из состава Союза. Раньше было невозможно, а теперь возможно. Было понятно, что Россия признает суверенитет Белоруссии, — был как раз удобный случай.

— Сейчас многие политики преподносят те ваши решения как антироссийские.

— Ни в коем случае! Антиимперские, антиколонизаторские — да, но не антироссийские! Россия не меньше, а то и больше нас была заинтересована в происшедшем. Алма-атинская встреча потом продемонстрировала, что с советским колониализмом пора кончать. Хотя, конечно, таких терминов мы тогда не употребляли. Кроме того, Ельцин производил очень хорошее впечатление: он был не просто всенародно избранным лидером, у него за плечами уже был август. И он хотел иметь всю полноту власти в России! И, честно говоря, может быть, мы на этом тогда играли.

— Кто больше играл — вы или Кравчук?

— Кравчуку приписывают что-то чуть ли не демоническое: мол, он сотрясал воздух украинским суверенитетом. Ничего этого не было. Все вели себя очень достойно и — я могу сегодня об этом сказать прямо — даже немножечко лицемерили.

— Как вам виделась в тот момент судьба Горбачева?

— Мы это оговорили, и Борис Николаевич тогда дал слово, что с ним поступят достойно. Потом мы приняли соответствующее постановление, и Горбачев получил возможность нормально жить и работать. Посмотрите: в России наступила нормальная преемственность власти. Вот буквально на днях, практически в годовщину вискулевских соглашений, Путин наградил Ельцина орденом вполне заслуженно! Конечно, там, где наступила власть воинствующего невежества, как у нас в Белоруссии, такого нет.

— Вы читали многочисленные книги об истории создания СНГ?

— Мы на днях собрались с Леонидом Макаровичем Кравчуком, с Козыревым и Бурбулисом. Решили найти приличного журналиста, который ничего не переврет, и наговорить ему, как все было на самом деле. И могу выдать тайну: кандидатуру уже нашли, и скоро эта идея реализуется.

— А сами писать мемуары не собираетесь?

— Я люблю перечитывать мемуары Черчилля и всегда нахожу в них что-нибудь новое, интересное. Не сомневаюсь, что сам я не способен вызвать соизмеримый интерес, поэтому и не пишу. Вранье читать и комментировать не хочу — надоело.

— То, что задумывалось десять лет назад, совпадает с тем, что вы видите сейчас?

— Я всегда был сторонником радикальных реформ в направлении народного капитализма. Мне казалось, что будет рынок, нормальная демократия, что возможны будут нормальные реформы. Имея высокообразованную рабочую силу и управленцев, Белоруссия могла стать объектом для больших инвестиций. Я никак не мог предположить, что инерция коммунистического мышления будет столь велика, и силы, заинтересованные в реванше, окажутся столь сплоченными, что смогут заставить нас пойти по старому пути. И еще. Я не мог предположить, что многие наши российские коллеги окажутся вначале сторонниками империи, а уж потом либералами. Это трудно было предположить.