В сущности, весь событийный состав истории непрестанно повторяется, изменяются лишь технологии да государственно-административные формы. Нынешняя чеченская война — удручающе точная копия прежде бушевавших здесь военных конфликтов. Собственно, это уже пятая русско-чеченская война за последние три столетия. Присоединив Крым к России, Екатерина II решила то же самое сделать и с другими сопредельными мусульманскими странами. И прежде всего с Чечней, из Петербурга показавшейся ничейным и ничтожным кавказским захолустьем. Но первые же военные операции для России закончились едва ли не катастрофой. А вслед затем и заполыхало общечеченское восстание, длившееся пять лет под предводительством пастуха-шейха Мансура. В конце концов Мансур был разгромлен, взят в плен и сослан на Соловки. Но сама Чечня при этом осталась все же суверенной... Затем, уже в царствование Александра Благословенного, чеченский суверенитет был нарушен генералом Ермоловым, обозначившим на Кавказе новую границу империи с ключевой крепостью «Грозной». Вот так Россия и ввязалась во вторую чеченскую войну... На сей раз длившуюся уже не пять, а где-то тридцать пять лет. Статистика потерь той войны ужасающа. Чеченский этнос пребывал на грани демографической катастрофы — «пассионарии» были либо убиты в боях, либо умерли в турецкой эмиграции. Но зато оккупационные власти на десятилетия получили нескончаемую войну с партизанами-одиночками — абреками. Говорят, Сталин в детстве видел в Гори казнь чеченских инсургентов. Вот тогда, наверное, у него и возникла мысль о другой, еще более страшной казни для строптивых чеченцев, впоследствии в полном составе депортированных в казахстанские степи. Но это будет уже после третьей чеченской войны...

Накануне 1917 года публицист Василий Розанов написал: история горцев закончилась в конвое Его Величества. Сразу же после устранения Его Величества возникают первые контуры независимой чеченской государственности, устроенной тем конвоем. Чеченской и другой военной интеллигенцией, служившей империи, но при первом же политическом шторме в ней сейчас же бросившейся к своему народу. Сходство с «явлением на родине» советских генерала Дудаева и полковника Масхадова полное. Но сходство это прослеживается и дальше. В Грозном-1918 поначалу предполагают учредить подчеркнутую парламентскую Горскую Республику. Но в ситуации чрезвычайного положения, непрестанных атак со стороны как белой, так и красной России республика эта быстро превращается в шариатскую монархию. За три года своей независимости Чечня позже и расплатилась тотальной депортацией «имени Джугашвили». Каковая потом стала исчерпывающей психологической подготовкой к четвертой чеченской войне. Характерно также, что чеченцы, которых некогда русские офицеры называли «французами Кавказа», обычно скептичные и прагматичные, в разгаре военного конфликта с Россией от того своего насмешливого скепсиса неизменно переходили к религиозному экстазу. Вот так в первую войну у них, вчерашних полухристиан-полуязычников, появился пламенный имам Мансур. Во второй войне ими завладела столь же раскаленная доктрина мюридизма. Дудаев начинал свою войну вполне по-большевистски. Но затем он повторил судьбу царского генералитета чеченского происхождения, начинавшего строительство суверенной Чечни с либеральной европейской риторики, через некоторое время непостижимо трансформировавшейся в шариат. Так ведь каждый этнический или государственный организм в ситуации тотальной ему угрозы непременно отвечает тотальной же идеологической мобилизацией.

Но было бы нечестно не признать, что Чечня пыталась выйти из того демонического круга. Полковник Масхадов был когда-то поражен старинными чеченскими посланиями к русскому правительству, привезенными ему во время переговоров московскими делегатами. Да что там грамоты! Ведь и сам генерал Ермолов признавал, что «все» тамошние «разбойничьи общества» вовсе не прочь «от союза с нами». Чеченцы тщетно просили могущественный Север о союзе. При непременном условии, разумеется, — не трогать их уклад, их землю. Их религию. Их гордость. Чисто риторический вопрос: так не дешевле было бы для России согласиться на такой союз? Прежде всего ввиду такого дорогого вещества, как человеческая кровь.

...Уже с лета 1991-го в атмосфере разговоров о грядущем новом союзном договоре Чечня просила об одном — чтобы договор непременно подписан был и с ней. Август 1991 года сделал эту просьбу, разумеется, едва ли не беспредметной. О «договоре» забыли. Но не в Чечне. Там происходит антикоммунистический переворот, дублирующий переворот ельцинский. Но вместе с тем чеченцы снова настаивают на подписании союзного договора. Как ельцинская Москва отнеслась к этому предложению? Да она, в лице вице-президента Руцкого, попросту послала свой спецназ в Грозный. Где ему указали «калашниковым» на дверь...

И вот, едва ли не на другой день после Беловежской Пущи, Чечня-Ичкерия объявляет себя «свободной территорией Советского Союза». Грозненский Коммунистический проспект переименовывают в проспект президента Горбачева. А самого Михаила Сергеевича тамошнее правительство приглашает в свою столицу для исполнения обязанностей законного главы Советского Союза... Вот это-то, наверное, и решило последующую судьбу Чечни. А ведь была — была! — возможность сохранить с той и другой стороны едва ли не сто тысяч жизней. И быть может, были бы живы Иса и Муса из чеченской глубинки. Да и Иван — из русской...

...Лермонтов, торжественно объявленный президентом Дудаевым «нашим великим национальным поэтом», писал в своей страшной лирической сводке с кавказского фронта («Валерик»):

— А много горцы потеряли?
— Как знать? — зачем вы не считали?
«Да! Будет, — кто-то тут сказал, —
Им в память этот день кровавый!»
Чеченец посмотрел лукаво
И головою покачал...

Валерик — это правый приток Сунжи. В переводе с вайнахского — «река смерти». В которую можно войти не только пять раз, но, кажется, даже больше.