В последние годы он столь часто упоминал о близкой смерти, что все как-то свыклись с его дежурными сетованиями на немощь и невозможность работать. Выглядел он достаточно бодро, живо интересовался событиями в огромном мире, гражданином которого себя по праву считал, нередко брюзжал по поводу здешних и тамошних глупостей, но чаще шутил, иронизировал, в том числе и по поводу того, что уж следующая его книга точно станет последней. Сначала таковой должна была стать увесистая антология Towards Intellectual History of Ukraine (1995), составленная и переведенная вместе с Ралфом Линдгаймом, затем — популярная англоязычная биография Шевченко (1996), затем — интереснейшая книга об «украинском» Гоголе (1998), затем — упорядоченные и прокомментированные им дневники Аркадия Любченко (1999), затем — двухтомная автобиография (1999 — 2000) и наконец — собственный дневник, который согласно завещанию должен быть опубликован в Украине после смерти автора. Заядлый англофил, он упорядочил свое творчество с завидной педантичностью: ничего лишнего, случайного, незавершенного. Он оставил десятки научных статей, сборников, книг, две из которых, пожалуй, самые главные, появились недавно в украинских переводах: «Мiж Гоголем i Шевченком» и «Лiтературна полiтика в Радянськiй Українi, 1917—1934».

Со смертью Юрия Луцкого, можно сказать, закончилась целая эпоха в истории западной украинистики; эпоха в каком-то смысле героическая, поскольку требовала от первых исследователей не только академической непреклонности по отношению к господствующим стереотипам (советология, по сути, была исключительно «русскоцентричной»), но и высочайшего профессионализма — дабы избежать пренебрежительных обвинений в «националистической пропаганде». Примечательно, что почти все ученые, закладывавшие на Западе основы украинистики, сначала добивались успехов в других науках. Так, Дмитро Чижевский, прежде чем написать монументальную историю украинской литературы, создал себе реноме отменного знатока немецкой философии и русской культуры; Игорь Шевченко прослыл крупнейшим византологом, Омелян Прицак — ориенталистом, блестящим эрудитом и полиглотом, Юрий Шевелев — первостепенным языковедом-славистом. Да и сам Юрий Луцкий начинал учебу в Берлинском университете, а затем в Кембридже и Бирмингеме как англицист, и его магистерская диссертация была посвящена творчеству Олдоса Хаксли. Именно это «героическое» поколение сделало украинистику авторитетной наукой, а главное — институциализовало ее в виде полнокровных, интегрированных в западный академический мир центров — Канадского института украинских исследований и Украинского исследовательского института в Гарварде — в виде солидных научных журналов, книг, исследовательских стипендий. Сегодняшнее поколение западных украинистов — совершенно другие люди, рожденные, как правило, на Западе, довольно часто в неукраинских семьях; им уже нет нужды на каждом шагу доказывать, что Украина — это реальность, заслуживающая изучения, как и любая другая реальность, по сугубо научным причинам, а не из-за патриотических сантиментов и не ради пропагандистских целей.

Несомненно, такие исследователи в любом случае появились бы после 1991 года, так как новая геополитическая реальность, возникшая на развалинах СССР, требовала новых знаний, новых подходов, дать которые уже была не способна обанкротившаяся традиционно русофильская советология. Но вряд ли это новое поколение украинистов было бы столь многочисленным, ярким и компетентным, если бы не его учителя и предшественники, украинские эмигранты.

Впрочем, сам Юрий Луцкий не считал себя эмигрантом, отчасти фрондируя своей «космополитичностью», отчасти подчеркивая довольно нетипичный для украинской диаспоры факт, что выехал он из Украины, собственно, на учебу, и лишь по воле случая «застрял» в Англии в 1939 году, с началом Второй мировой войны. Застрял он, однако, вовремя, поскольку в Западной Украине, оккупированной большевиками, его, скорее всего, постигла бы участь отца, арестованного энкавэдистами и сгноенного через два года в гулаге.

Интеллигенция в Украине — потомственная, не «рабфаковская» — не имела практически никаких шансов выжить. А уж тем более семья Юрия Луцкого, «интеллигентская» до мозга костей и по отцовской, и по материнской линии. Достаточно вспомнить, что отец Юрия Остап Луцкий был в молодости известным поэтом-модернистом, а в 20 — 30-е годы стал одним из активистов кооперативного движения в Западной Украине, послом в польский парламент от Украинской народно-демократической партии. Мать Юрия Ирена (Орыся) происходила из не менее известного священнического рода Заревичей, а ее отцом был крупнейший украинский филолог Степан Смаль-Стоцкий.

Увы, та Украина, с европейски развитой интеллигенцией и по-европейски модерной культурой, ушла, словно Атлантида, под воду, поглощенная сначала на востоке, а потом и на западе большевистской образованщиной. Едва начатый проект создания современной нации оказался уничтоженным почти в самом зародыше. Кое-что, к счастью, удалось сохранить. Юрий Луцкий был среди тех, кто пронес эту трудную эстафету и кто сделал нашу культурную регенерацию хоть и нелегкой, но все же, по крайней мере, возможной.