Сразу договоримся: никакое шоу не продолжается. Со смертью Фредди их эпоха закончилась. Что началось — не знаю, но это уже не шоу, точно. Безумцев на эстраде не осталось; нынешние сумасшедшие вроде Мерелина Мэнсона или Эминема — это просто хорошо продуманный расчет, создающий ощущение нерасчетливости, перефразируя душку Пелевина. Закончилась эпоха людей, которые могли себе позволить лишнее. Людей, тративших себя намного больше, чем требовала того жизнь. Людей, которых мучила — до хрипа отчаяния и приступов тошноты — гамлетовская «невозможность излить себя, несчастная любовь и призрачность заслуг в глазах ничтожества». Ничтожество не тратит лишнего гроша чувств; впрочем, и тратить-то уже нечего. Среди современников Меркьюри было много таких, кто говорил, писал, пел об этом — с болью, тоской, обреченностью, но только один он умел делать это весело, восторженно. Гибельный восторг — вот как это называется по-русски.

Среди прыщавых инфантильных мальчиков с гитарами, которые на сцене замещали свои комплексы рычанием, Меркьюри смотрелся удачливым любовником, уставшим от ласк. Очень многих долго идущих к цели тружеников выдает печать пчелиной озабоченности на лицах: весь их тяжкий путь к славе и успеху давит на них тяжким грузом, заставляет озираться по сторонам и взывает к милосердию окружающих. Фредди любила удача: он достиг успеха легко, и эта легкость сквозит в каждом его слове и жесте. Он не боролся за успех: там, где другие осторожно перебирались со ступеньки на ступеньку, он прыгал через три, разом сметая своим мощным темпераментом и жизнелюбием декоративные заграждения, легко скользя по верхушкам там, где другие судорожно цеплялись за корни. Его мощный голос торжествовал светло и празднично, пока другие голоса натужно ревели и хрипели, как тяжелые американские бомбардировщики B-52. В его победах не было горечи утрат, его грусть была светла, в его полете не было оглядки. Даже имя его — Фред-ди — звучит пружинисто, словно упругий теннисный мячик перескочил за ограду корта, беззаботно попрыгал куда-то в заросли и скрылся из виду...

Меркьюри никогда не возился с идеями — музыкальными ли, социальными ли: его рок был в равной степени и агрессивен, и популярен; он не мечтал изменить мир с помощью музыки. Есть только две большие темы, как говорил один писатель: любовь и смерть; все остальное — вариации. Меркьюри мог жертвовать, но не любил жертв, он любил роскошь саму по себе и себя за свое роскошество. Практически, он одел рок-музыку: до него она была черно-белой и джинсовой, Меркьюри сделал ее цветной и нарядной. Имеются в виду, конечно же, и его сценические костюмы, но в большей степени это касается звуковой палитры: акустическая ткань «Queen» именно цветастая и разномастная, ситцевая и кожаная, сверкающая и матовая...

Когда «Queen» появились в известном клипе на песню «Я хочу освободиться» одетыми в женские платья и парики, общественность возроптала, думая, конечно же, что это все проделки гомосексуалиста Фредди, но на самом деле гомосексуализм был здесь ни при чем! Просто мысль, выраженная в песне, требовала кардинального, вызывающего преображения героев, и музыканты сами предложили Фредди этот ход с переодеваниями. С точки зрения психологии, подобный маскарад — это попытка ускользнуть, скрыться, улизнуть от пристальной действительности, и пестрящая «Queen» постоянно стремилась убежать от «требований времени»: на поездах и звездолетах, которых так много в их клипах, при помощи компьютерных игр и жалких клоунских ужимок...

Что-то в этом есть от языческой приметы: если тебя воспринимают в одном стойком неизменном образе, если тебя узнали, — это автоматически означает смерть артиста, смерть личности. Конец 70-х — начало 80-х годов — время, когда мир еще не был нормирован, оцифрован и отформатирован полностью, но это предчувствие уже витало в воздухе. «Queen» путали следы, исчезали и появлялись, сохраняя иллюзию чуда, пока это было возможно. Точно так же, как и сам Меркьюри долго скрывал свой страшный диагноз, а вышколенные секретарши успокаивали звонивших в его офис: «Мистер Меркьюри сегодня купил картины... С ним все в порядке, он вчера катался на лошади». Это была не только болезнь Фредди — это была последняя, предсмертная болезнь всей музыки, всего прошлого века. 1991 год собрал щедрый урожай смертей — людей и целых государств. Началось безвременье. Уже будучи смертельно больным, Меркьюри однажды поднялся на самолете, когда-то принадлежавшем Пресли, и кувыркался там на огромной кровати, как ребенок, пока внизу разметали последний его прижизненный альбом «Innuendo», на обложке которого вместо привычных лиц «Queen» впервые был изображен грустный клоун, жонглирующий аляповатыми шарами. У Меркьюри всегда был вагон бравады, порой жестокой, всякие нагловатые фразочки вроде «я люблю быть музыкальной проституткой», снобизм и местами угловатый американский юмор, но... вы думаете, сейчас я напишу что-то вроде «под жесткой оболочкой скрывалось доброе сердце рыцаря», да? Кто знает, может, и так, но не это представляется главным: прежде всего, в нем чувствовалось настоящее, яростное, темпераментное живое животное, то, чего уже не было во всех появившихся вслед за ним ломких и хрупких куклах 90-х.

И уже не будет, разумеется.