Артист постоянно работает в Венской опере, Штутгартском балете и в American Ballet Theatre. Он в пике творческих сил и мировой известности. Недавно Владимир Малахов выступил в Москве, где с ним беседовала балетный критик Наталья Колесова.

— С какими проблемами вы столкнулись в Москве, танцуя «Жизель»?

— Проблемой оказалось переучить балерину. Она привыкла, что делает все сама. На Западе партнер работает — балерина отдыхает, а здесь, наоборот, партнер отдыхает, а балерина сама-сама-сама. Мы долго бились, прежде чем Света Лунькина поняла: чтобы летать, как тень, она должна расслабиться, а я буду вкалывать.

— Ваше падение на пол после вращения во втором действии выглядело так устрашающе натурально, что зал ахнул. Это импровизация?

— Альберт должен падать в изнеможении. Хотя многие артисты даже «в изнеможении» падают аккуратно и картинно. Но я не могу контролировать свои эмоции. Вот даже и синяк остался. В сцене сумасшествия и смерти Жизели у меня буквально останавливается дыхание.

— В русской классике не очень принято открыто переживать на сцене.

— Я не хочу запереть свое сердце на ключ. Нельзя выдавать чувства дозированно. Я себя не щажу, даже если потом приходится считать синяки.

— А если попадается не симпатичная вам партнерша?

— Неважно, какие отношения за кулисами, сцена есть сцена, вся неприязнь должна остаться по ту сторону занавеса. Но однажды партнерша отказалась со мной целоваться. Меня это дико взбесило. Думал об одном: лишь бы спектакль закончился.

— Залог успеха балетного артиста — владение собственным телом. Волнение не мешает этому?

— Я волнуюсь перед каждым выходом на сцену. Если танцуешь часто, это перерастает в ощущение сцены. Но главное, чтобы адреналин в крови не упал, главное — не перегореть. Важно рассчитать силы, чтобы «чайник» кипел до конца спектакля и вода не выкипала.

— Как вы поддерживаете форму, разъезжая по всему миру?

— Рудольф Нуреев мог с самолета станцевать спектакль, тут же прыгнуть в самолет и на следующий день танцевать в другом месте. Проблемы перелета для него не существовало. Для меня — наоборот. Ноги отекают, как у слона, в туфли влезть не можешь, прилетаешь с головокружением. Я придерживаюсь двух принципов: не выходить на сцену больным и не выступать в день приезда. После первого спектакля в Большом меня продуло, поднялась температура. Если бы накануне второго выступления она не упала, я бы отменил второй спектакль. Хотя все равно пришлось танцевать с жутким насморком.

— У вас очень жесткий режим?

— Раньше, когда я танцевал в «Классическом балете» Натальи Касаткиной, начинал день с класса, не разогреваясь, репетировал, выходил в спектакле, потом гулял всю ночь с друзьями по ресторанам и клубам. А наутро в 10 часов — как огурчик снова в класс. Годы идут, теперь я разогреваю свои «коряжки» за сорок минут перед классом. Я больше стал отдыхать, бары мне совсем не интересны. После отъезда на Запад мозги работают иначе, главная задача — сохранить себя, чтобы как можно дольше оставаться на сцене.

На Западе артисты все время в тонусе. Я перенял от них эту энергию. «Малахов, не расслабляйся»,— говорю я себе. Скатиться можно быстро. Все только и ждут, когда ты сорвешься. Моя жизнь подчинена строгим правилам. Я своим козерожьим рогом (я родился в ночь на православное Рождество с 6 на 7 января) пробиваю себе дорогу, карабкаюсь. Я должен держать себя в ежовых рукавицах. Но у меня есть иллюзия свободы — я не соблюдаю диету. Ем все, сладкое очень люблю, шоколад. В Вене трудно воздержаться от сосиски, которую я раз в месяц с удовольствием съедаю. Но что может случиться от одной венской сосиски в месяц?

— В Венской опере вы не только танцуете, но и ставите?

— Я экспериментирую. Начал с редакции «Баядерки», изменил некоторые танцы, сделал совершенно новый финал — так красиво, просто Голливуд! В этом году поставил «Бал-маскарад» по балетной музыке из опер Верди. Я брал не популярные отрывки, а использовал музыку из «Сицилийской вечери», «Трубадура», «Бала-маскарада», «Отелло».

— Какие из любимых вами ролей мирового репертуара вы не получили бы, не окажись на Западе?

— Ничего бы не получил. «Онегин», «Манон», «Дама с камелиями», «Лебединое озеро» в редакциях Джона Кранко, Эрика Брюна, Рудольфа Нуреева. Его же «Спящая красавица». Все, чем я так дорожу.

— Говорят, профессионал может выучить новый спектакль с нуля за несколько репетиций?

— Это правда. В молодости у меня была фотографическая память. Я мог, посмотрев спектакль, тут же станцевать все партии.

— Ваш высокий рост не мешает танцевать?

— У меня рост 1 метр 79 см. Наоборот, красиво, когда танцовщик высокого роста.

— Что вы делаете в свободное время?

— Сплю. Никуда не выхожу. Стираю, убираю, навожу порядок. Никому не доверяю стирать свои вещи (химчистка — другое дело). Я уже все изучил и знаю, как стирать и сушить вещи, чтобы их можно было не гладить.

— Вы так интересно одеты. Что это?

— Свитер с «дырявыми» рукавами японского дизайнера Мацаки Мацушима. Когда я впервые появился в нем, все сказали: бедный танцовщик, даже зашить дырки некому. А брюки с множеством «молний» и футурологическая простеганная куртка — это Жан-Поль Готье. Я люблю смешивать японских и французских дизайнеров.

— Где в мире вы чувствуете себя наиболее удобно?

— Я люблю Вену и Нью-Йорк, Японию тоже. У меня есть там друзья, которые ездят за мной повсюду. Не все из них — состоятельные люди. Некоторые работают по 48 часов в сутки, чтобы собрать деньги и отправиться на спектакль. Это не просто поклонники, а друзья.

— А просто поклонники вам не докучают?

— Я стараюсь уделить внимание всем. Я не могу пулей пролететь в машину. В последний приезд в Москву мои перемещения ограничивались маршрутом «Мариотт» — Большой. Даже для мамы было трудно выбрать время, едва успел заехать к ней на борщ. Вечером у нее был поезд — мама живет в Украине. Мне легче, когда она приезжает навестить меня на Запад.

— Скучаете по родным?

— За 10 лет у меня сложилась другая жизнь. Мама приезжает на мои премьеры. Пока учился в училище, стремился домой. Но теперь я привык быть один.