Вотличие от многих великих, после своей смерти получивших в довесок к творческому наследию изрядно подретушированные для благообразия биографии, Артюру Рембо с литературоведческой канонизацией не повезло. Как ни старались посмертные биографы (а уж старались на совесть, в особенности «посмертный зять» поэта Патерн Берришон), добропорядочного буржуа из Рембо не вышло и после смерти. Дело в том, что образ поэта сформирован двумя литературоведческими жизнеописаниями — собственным Жана-Николя-Артюра Рембо (где он, сын деспотичной матери, рожденный в мещанском Шарлевилле, находит спасительную отдушину в поэтическом творчестве, затем бежит из затхлой атмосферы городка к коммунарам в Париж, с ходу завоевывает столичную богему своей поэзией, а позже также стремительно рвет с сочинительством и уезжает негоциантствовать в Африку) и биографией не менее великого Поля-Мари Верлена (где Рембо фигурирует не просто как юный гений, но в жизни самого Верлена гений злой: продолжительное совместное пьянство и кутежи, бурные скандалы вплоть до покушения на убийство (поговаривают, из ревности), в результате которого Рембо легко ранен, а Верлен отбывает полуторагодичное заключение в бельгийской тюрьме). Поэтому, в зависимости от того, о ком из любимых поэтов читаете, сталкиваетесь с разными формулировками: либо «моцартианский гений», «поэт великий, но подросток, не скованный профессионализмом», «блудный сын отвергнувшего его и отвергнутого им общества»; либо самоуверенный, развязный и расчетливый юноша, который «всех и все в мире третировал с высоты своей гениальности», а также «говорил мало, ничего интересного или хотя бы значительного, но все осуждал, со всеми готов был затеять ссору и ото всех требовал поклонения себе, как чуду».

Согласно литературным апокрифам, умирая, Верлен впал в детство и забавлялся тем, что «маленькой кисточкой золотил все предметы своего скудного домашнего обихода». Приблизительно такой же была роль мэтра в жизни юного Рембо, приславшего маститому поэту некоторые свои стихи. Верлен ответил: «Приезжайте, вас ждут», — и до конца дней был горд тем, что открыл гения. Но можно со стопроцентной уверенностью утверждать, что если бы не благословение и безусловная настойчивость на безошибочности своего суждения Верлена, то для многих современников талант Рембо не был бы столь самоочевиден.

Уже в середине 1880-х, в своих африканских скитаниях, Рембо первым (так свидетельствуют биографы) прошел путь в Антотто (Аддис-Абебу), по которому затем была проложена железная дорога в Эфиопию. В поэзии Рембо совершил то же, что и в жизни: то, что он прокричал в 1869—1871 годах, стало понятным спустя приблизительно полвека, когда Аполлинер, а за ним Элюар и Арагон услышали и «олитературили» откровения Рембо.

Все-таки Рембо — как ни парадоксально, менее всего литература. Откровение. Прозрение. Чистая энергия. Возможно, именно в этом и состояло его открытие, без которого немыслима вся современная поэзия (да и искусство в целом), требующая от творца не столько метрики с пиитикой, сколько высвобожденной в слове энергии, густого, замешенного на личной судьбе, драйва. Верлен это (именно это) понял и произнес убийственную по своей иронии фразу: «Все прочее — литература».

Рембо, фанат собственной теории ясновидения, культивировал ее страстно: поддерживал себя в состоянии длительной бессонницы, пьянствовал, голодал — лишь бы не сочинить, а услышать поэзию в себе. Когда же поиски «объективной поэзии» и способа ее «магического воздействия на мир» оказались тщетными, он порвал и со стихосложением, и с Верленом, и с Парижем, и с Францией. Маг потерпел неудачу. Маг разуверился и уехал на край света.

Когда-то была детская песенка о неудаче некоего мага, который хотел сделать грозу, а получил «розовую козу с желтою полосой». Песенный герой также горько сетовал на свое «магическое несоответствие», хотя чудесный зверь уж куда более интересное приложение магических усилий, чем банальное природное явление. «Позолоченный» Верленом поэт озолотил французскую литературу. Но, судя по его реакции, результат его совершенно не устроил.