Растянуть бы на весь год август...

Август. Август. Август.

Синее море, зеленая зелень, желтый песок, белый катер, голубое небо, мы в белых брюках, мы в белых туфлях, и мы идем.

И мы идем. И помним. И знаем. И счастливы. И немолоды. И все позади. И все внутри. И мы знаем. И мы любим. И мы правы. Мы теперь правы. Отныне мы правы. Снаружи нас не возьмешь. Мы рухнем только от износа. Не видного вам износа изнутри. Вперед, начинающее поколение немолодых в белых туфлях. Обувь — единственное, что сохраняет красоту ноги, что не меняет красоты, что не подчиняется возрасту.

Вперед, немалолетние! Бодрей и выше!

Мы несем в себе уже нелегкое и непростое, не сразу ясное. Мы несем в себе то, что от повторов хорошеет, как антиквариат, как мебель, как Дали, как музыка канкана, безумная и легкая на вид.

От стрижки, чистки, разговора и формулировок мы хорошеем, как бронза. Как фрегат, как время, что не лучше и не хуже, а всему свое.

Идем сквозь дым, сквозь музыку, сквозь бедность и болезни.

И тут не важно. Совсем не важно, кто за кем. Главное сделано. Остались развлечения. Работа в виде развлечения и отдых в виде обсуждений.

И еда как наслаждение и масса павших женщин.

Павших, как гарнир к седому телу.

Вручим на блюде, дальше их забота и их работа.

И что у них получится?

Как интересно. Как мы им завидуем.

Мы — база упражнений.

И тема лекций. И предмет лечения. Консилиум, симпозиум и реквием — все по тебе.

Как мы идем.

И наша стройность, что нам прощают. За все. За все, что есть. За все, что можешь ты осуществить через других по генеральной. На все действия.

Любовь и ненависть, объем руками руководства и отзывы, и восхищение, и поцелуи — все по доверенности на три года.

Другим, другим, доверим и пошли.

И мы идем в красивых туфлях, ласковых штанах и безрукавках без карманов: все по доверенности.

И деньги не нужны, и не нужны бинокли. Мы догадываемся. И путешествие в Париж. Догадывались и подозревали, и поняли, что там.

Зачем, когда ты носишь ключ ко всем дверям в себе. И даже ключ не нужен! Ты знаешь, что за дверью. Любой страны, любой земли, любого судна. Так что же скучно?

Нет! Вы что?! Вы как посмели?! Так наоборот! Так противоположно скуке! Я сказал: за дверью скучно. А с ключом. А с предвкушением. Солнце заполняет — солнце. Не надо разбираться в мелочах. Мы движемся вперед. И не мешало б что-то выяснить в загробье...

Так что? Так ад понятен и конкретен. Жаровня, угли, муки, в общем, жизнь продолжается.

А что в раю? Похоже на конец. Как в коммунизме. Неконкретно.

А в ад и в рай за что?

Вы ж сами говорите — в человеке все перемешано.

Так, может, как и здесь — в конце недели рай, а в понедельник — ад?

Но что в раю?

Еда, вода, экскурсии, полеты, ароматы: «Шанель», «Коти».

Посуда с этикеткой «рай».

Пошли вперед.

Там малоинтересно.

И не добавит ничего для обсуждений.

Вперед!

Следы ведут вперед.

Ты восхитительна. Ты чудо.

Вперед.

Я обожаю вас. Вы интересней стран. Вас не застанешь дома. Вас не найдешь по адресу. В вас больше тайн, чем в Африке. В вас больше слов, чем в Грузии. В вас голубые, черные Резо, в вас синие пески, в вас голубые лица, в вас времена текучие, в вас трубы дымные, мужские и все это гнездится в брюках. В обычных белых брюках поверх туфель. В вас ложь перебивает правду и преданность, и сказочная преданность ко всем. И пылкая любовь к приезжим.

И ненависть к стране, и черновик письма, и заявления, и строгость к детям, и лекарства, тяжелый сон, и легкий вечер, и утро тревожное наше советское.

Вперед-вперед.

Поэма не кончается.

Слышны шаги.

О Боже... Берег... Ночь... Втянули лодку... Осветили фонарем... Переоделись...

И вышли в жизнь!