Семидесятисемилетний французский балетмейстер Ролан Пети поставил в Большом театре России одноактный балет по повести Пушкина «Пиковая дама». Накануне премьеры с выдающимся хореографом беседовала балетный критик Наталия Колесова.

— Много лет назад вы привозили в Москву свою труппу «Балет Марселя» с «Собором Парижской богоматери», ставили в Большом «Гибель розы» с Майей Плисецкой, «Сирано де Бержерака», но к русской классике обращаетесь впервые. Что привлекает вас больше — музыка или сюжет?

— И то и другое. Сюжет уникальный, это настоящая театральная история, и с этой точки зрения, мне кажется, на «Пиковую даму» никто еще не смотрел. 25 лет назад я поставил ее для Михаила Барышникова, в том спектакле главными героями были Дама и молодой человек. Сейчас между Германном и Графиней возникает гипнотическая страсть, своего рода коррида, битва любви и торжество смерти. Без любви я вообще балет не ставлю. Как в известной французской песне «Свидание Солнца и Луны», у меня на сцене встречаются Юноша и Смерть. Они зависят друг от друга и погибнут вместе: каждый из них — это смерть другого.

— Вы довольны исполнителями главных ролей?

— Николай Цискаридзе (Германн) всегда был прекрасным танцовщиком, а в этом балете он, на мой взгляд, еще сильнее и мужественнее. Мадемуазель Илзе Лиепа в роли Графини бесподобна. Светлана Лунькина (Лиза) — умная, очаровательная, скромная. Я уверен, она сделает блестящую карьеру в Большом. Это настоящая звезда. У нее отличная техника, и я рад, что Светлана участвует и в «Пиковой даме».

— Правда ли, что по вашей просьбе Николай побрился, хотя терпеть этого не может?

— Он еще и постригся. Искусство требует жертв.

— Почему вы выбрали на роль старой Графини Илзе Лиепу — красивую молодую женщину?

— Трудно было найти исполнительницу, сочетающую в себе сильную индивидуальность и технику. Илзе — очень интеллигентная балерина, она все подхватывала на лету и помогала мне выстроить хореографию своей роли.

— Вы твердо решили остановиться на музыке Патетической симфонии Чайковского и не обращаться к опере?

— Я не могу смешивать симфонию и, предположим, увертюру. Когда я ставил «Кармен», то убирал голоса певцов и оставлял только инструментальное звучание. А в «Пиковой даме» мне так не хотелось снимать голоса!.. Больше никогда не буду делать балет по опере.

— Вы говорите, что всегда считали Большой театр частью своей семьи. Вне зависимости от того, кто возглавлял труппу?

— Ну почему же, во времена Владимира Васильева я не приезжал. А Борис Акимов меня позвал — и я здесь. Сцена Большого очень важна для хореографа, без нее невозможно сделать мировую карьеру. Но здесь непросто. Мне трудно далась работа с кордебалетом. Поначалу контакт никак не устанавливался, и лишь постепенно все выправилось. Но я всегда был уверен, что стоит мне обратиться к директору — и все проблемы по постановке будут решены.

— Где вам лучше работалось — в Большом или Мариинском театре, в котором в вашей постановке вышли «Собор Парижской богоматери» и «Кармен»?

— То, что сделали с моими балетами в Петербурге, в особенности с «Кармен» и «Юношей и Смертью», просто ужасно. Хоть поджигай театр! Фактически они украли у меня постановки — сначала попросили разрешения, а потом все так испоганили, что смотреть невозможно. Это единственный театр за всю мою карьеру, который обошелся со мной, как с ночным горшком.

— Как часто вы ставите в Парижской Опере?

— Сейчас в Опера Гарнье идет мой «Собор Парижской богоматери», в январе будет «Клавиго», весной — вечер хореографии Джерома Роббинса пополам с моей. В него войдут «Пассакалья» и «Арлезианка». Спектакль — как жемчужина, ровный, без изъянов. Для меня, француза, эта провансальская история значит очень много. Я первым использовал музыку Бизе к драме Альфонса Доде, чтобы поставить балет. И первым сделал хореографическую версию «Кармен». А теперь — только ленивый не ставит.

— Работы каких хореографов вам интересны в первую очередь?

— Свои собственные. Моя жизненная функция — создание балетов. Я не зритель, меня не интересуют чужие эмоции. Есть, конечно, исключения — Петипа, Бурнонвиль, Джордж Баланчин.

Из современных мне симпатичны Марта Грэхем, Пина Бауш, Иржи Килиан. Но не думайте, что я в восторге от самого себя, хотя оценки «гений» или «дрянь» меня не волнуют. Я тяжело работаю, трудно принимаю решения, часто теряю голову. Для меня важны эмоции, вдохновение. Мой отец, например, был профессиональным поваром. Он готовил вдохновенно, а когда ходил в ресторан, не мог есть. Все раздражало.

— А вы любите французскую кухню?

— Я театр люблю. Мой отец хорошо готовил, а я хорошо ставлю балеты.

— Что провоцирует творческий импульс?

— Это всегда сюрприз для меня самого. Однажды в Токио мне попался журнал со статьей о Дюке Эллингтоне. Руководители Нового национального театра спросили меня о планах — и я раскрыл журнал с этой статьей. У меня не было никаких мыслей — я только знал, что люблю Эллингтона. Так появился огромный двухчасовой спектакль, где по контракту танцевали все члены труппы, а плюс к ним еще черные и европейские танцовщики.

— Где вы сейчас живете?

— В Швейцарии. Конечно, Франция — моя родина, страна моей культуры, все мои страсти остались там. Но французские бюрократы из министерства культуры никогда ни в чем мне не помогали, я всего добивался сам. Единственное исключение — мэр Марселя, ставший мне другом. Я долго возглавлял «Балет Марселя», как вдруг политическая ситуация изменилась. Все посыпалось, наступил кризис, я решил уйти. Позвонил президенту республики, он меня не принял, не ответил. Тогда я сказал жене: «Собирай чемоданы, поехали». Сейчас я работаю везде: в Токио, Москве, по три месяца в году в Париже, где обширный репертуар хореографии ХХ века. Там дают шанс заявить о себе молодым, малоизвестным хореографам. С директором балета Парижской Оперы мадам Брижит Лефевр у нас полное взаимопонимание. А живу в Женеве, в ее французской части. За городом, в получасе езды от нее, все дешевеет в несколько раз — недвижимость, земля, сервис, налоги уменьшаются. Но я не могу жить в деревне, даже такой живописной, как швейцарская. Я — человек мегаполиса.