«Мир стал похож на мои книги», — говорил Мальро, уйдя из литературы после Второй мировой войны, этого, по его словам, «возвращения сатаны» в историю. Тот уход, однако, вовсе не был дезертирством. Мальро в своих романах 20—30-х годов с поразительной прогностической силой воссоздает «условия человеческого существования» (название самой известной его книги, Гонкуровская премия 1934 г.) в грозной тени того «возвращения». Мир его романов буквально залит кровью. Не условно литературной, а вполне реальной, изливающейся из самих глубин «человеческого», хотя лучше сказать — вконец обесчеловеченного существования. Тогдашние герои Мальро — преимущественно авантюристы, ищущие, впрочем, не приключений, но некоего метафизического дна, хотя бы какой-то гадательной почвы в океане жестокости, затопившей историю. Спасаясь от беспощадного хаоса рушащегося мира, они идут на временный союз с мировой революцией, становятся, в терминах той эпохи, ее «попутчиками». Среди них был и сам Мальро, начавший свои наблюдения над «условиями человеческого существования» в самой гуще безмерного попрания и унижения людей — в полуколониальном Китае и колониальном Индокитае 1920-х, героически пытавшихся в ту пору сбросить с себя европейское иго. Мальро — непосредственный участник тех событий — воссоздает их в своем романе с несколько даже пугающей художественной убедительностью. В нем рассказывается о неудачной попытке горстки русских и китайских коммунистов захватить власть в Шанхае в 1927 году. Тяжкое, как у больного дракона, дыхание города; душная атмосфера политического подполья; бесконечное внутреннее отчаяние обреченных боевиков-террористов, расчетливо предоставленных «руководством» собственной участи; сцены городской партизанской войны, вызывающие при чтении чувство, близкое к галлюцинации. И наконец, заключительный эпизод поражения. Ночь. В школьном здании несколько сотен арестованных коммунистов в ожидании казни — они найдут смерть в котлах с кипящей нефтью. Хемингуэй, по правде говоря, не терпевший своего знакомца, полковника испанской республиканской авиации Мальро, писал, что этот эпизод — лучший в литературе двадцатого века.

Вот в этом романе прежде всего и предстает угрюмая и вместе с тем бесконечно патетическая структура и письма, и самой биографии Андре Мальро. Человек в своем уделе оставлен наедине с равнодушным и безжалостным космосом, с царящими в нем смертью, с историей — как неким стенобитным орудием той беспощадности, ежечасно рушащим всю сложнейшую фортификацию культуры, выставленную навстречу смерти. Но тем ответственней и героичней призвание человека, непрестанно сопротивляющегося смерти. За писательским ли столом, за штурвалом ли бомбардировщика испанской республиканской эскадрильи «имени Андре Мальро», в танке ли апокалиптических времен Второй мировой, которую Мальро закончил командиром бригады, полковником, а затем ближайшим соратником генерала де Голля.

Но собственную войну против рока Андре Мальро закончил незадолго до своей смерти, в начале 1970-х, когда предложил молодой Республике Бангладеш, прогибающейся под тяжестью чудовищного пакистанского геноцида, свои услуги в качестве командира партизанского отряда, ссылаясь на свой давнишний опыт партизанского вожака в оккупированном нацистами Эльзасе. При знакомстве генерал де Голль задал своему будущему министру и главному тайному советнику первый вопрос: «Прошлое?» Мальро ответил лаконично: «Я сражался за человеческий шанс». Его предыдущая попытка переменить состав истории сорвалась: мировая революция закончилась грандиозным крушением, чудовищной тиранией. Теперь его планы стали конкретнее и отчетливее. Не удалось спасти мир — можно попробовать спасти хотя бы родную Францию. Именно она стала главной темой для Мальро — оратора, завораживавшего своим красноречием грандиозные голлистские митинги, а заодно и все французское «молчаливое большинство». Почетный профессор Киево-Могилянской академии, известный славист Жорж Нива, вспоминая те выступления Мальро, произносит одно только слово: «Шаманство». Кажется, вся сложная конструкция голлистской Франции держалась на том «шаманстве».

Литература же осталась в прошлом. Впрочем, романист Мальро с какой-то устрашающей интеллектуальной скоростью превращается в Мальро-искусствоведа. Он пишет тысячестраничный вдохновенный комментарий к художественно-изобразительному процессу человечества — от верхнего палеолита до Пабло Пикассо, своего многолетнего друга и собеседника. Комментарий тот до немоты изумил цеховое «университетское» искусствознание. Один тамошний зоил сочинил на него даже трехтомное «опровержение». Но теперь, спустя полстолетия после появления тех статей и трактатов, видно, что множество авторских наблюдений, мыслей и просто афоризмов стали общеупотребимыми, перекочевали едва ли не в таблоиды. Что уж говорить о, собственно, искусствознании?

В стороне осталась, впрочем, судьба Мальро — кинорежиссера — автора единственного фильма «Надежда» по мотивам собственного одноименного романа о гражданской войне в Испании, ставшего одним из важных источников поэтики итальянского неореализма, а затем и «новой волны». На недавнем просмотре этого фильма в Киеве группа глуповатых молодых зрителей устроила ему обструкцию. Обструкцию Мальро — министру культуры — устроили и их сверстники в мае 1968 года. Ума в этом тоже было немного. Дело не только в том, что присутствие Мальро до сих пор сказывается во Франции, все еще сопротивляющейся диктатуре массовой культуры в соответствии со сформулированными им принципами. Продолжается вдохновляемое им и после смерти сражение за «человеческий шанс», война, говоря его словами, «против конца мира». «Смерти нет. Есть только я, который умирает», — говорил герой его первого романа «Королевский путь». Это же мог произнести в свою последнюю минуту и сам Андре Мальро.

…Недавно, скитаясь по ночному Парижу, невдалеке от Пале-Рояля я вышел на небольшую площадь, залитую бессонным парижским электричеством. Мимоходом взглянул на табличку на стене и увидел, что здесь начинается улица писателя Андре Мальро. «Смерти нет». Есть лишь нескончаемое с ней человеческое состязание.