В «великом льохе» мировой литературы много примеров для подражания — хороших и, соответственно, разных. Братья Капрановы, сочиняя «Кобзар 2000», выбрали пример не просто из разряда хороших, но и достаточно сложных. Их «роман» (если не придерживаться авторского определения, то правильнее все-таки было бы называть книгу сборником рассказов) имеет такое же отношение к сакральному тексту украинской культуры — шевченковскому «Кобзарю», как, к примеру, «Хазарский словарь» Павича — к историческим «неразумным хазарам» или его же «Последняя любовь в Константинополе» — к гаданиям по картам Таро... Здесь поставим точку, дабы не перечислять все романы Павича, апологета формы и жестко структурированной прозы. Заголовки новелл Капрановых либо повторяют названия шевченковских поэм («Варнак», «Перебендя», «Сон», «Москалева криниця»), либо забавным образом их трансформируют «Катеринка» (вместо «Катерина»), «Причина» (вместо «Причинна»), «Великий лох» (вместо «Великий льох»), «Тарасикова нiч» (вместо «Тарасова нiч»). При этом, если бы понадобилось говорить о смысловых связях между текстами двух «Кобзарей», то пришлось бы с известной долей иронии констатировать, что связи эти более «концептуальны», чем осязаемы (то есть на уровне загадочной «народной ментальности» они, несомненно, есть, но на уровне текстов, героев и коллизий, в общем-то, случайны).

Ассоциация с Павичем тем более оправдана, что, как и «женский» и «мужской» варианты «Хазарского словаря», «Кобзар 2000» состоит из Hard (рекомендовано для чоловiкiв) и Soft (рекомендовано для жiнок). Но если у Павича попытка разграничить литературу на «М» и «Ж» была чистейшей воды мистификацией, то Капрановы отнеслись к этой идее буквально, разделив книжку пополам по половому признаку. Хотя, на мой взгляд, единственным различительным критерием здесь является то, что в «М» употребляется ненормативная лексика (чего стоят хотя бы изысканные фольклорные перлы «Просцяв, прососав пiвтора лимона» или необъяснимая реплика «на хую гойдався грек» в разговоре механизаторов). А так попробуйте сами прочесть, например, «Причину» из одной части книги и «Сон-6» из другой и определить, что есть hard, а что soft (могу поклясться, что ваше мнение, скорей всего, не совпадет с мнением авторов). То, что читательские предпочтения зависят от пола, с этим вряд ли кто поспорит, но вот вскрыть этот механизм Капрановым не удалось: видимо, он чуть сложнее, чем hard и soft, не говоря уж о том, что мат давно стал лексикой унисекс.

О чем же книжка «Кобзар 2000»? И женская, и мужская ее части — о мистическом и необъяснимом. Читая сами тексты, еще раз убеждаешься в прелести писания о таинственном: ведь, в силу особенностей самого предмета, можно закручивать самые невероятные сюжеты и, ничего не объясняя, ставить в конце рассказа многозначительное многоточие. Но скажите, вам достаточно бы было на вопрос «Почему?» услышать аргумент вроде «Нечистый попутал»? Лично мне — нет. Почему-то простецкие интонации «Мертвые с косами стоят — и тишина...», кочуя из рассказа в рассказ, нагнетают не интерес, а недоумение, сродни тому, как если бы читал сборник анекдотов, в которых отсутствуют заключительные фразы. У Конан Дойля, классика массовой литературы, многолетними защитниками, опекунами, а теперь и служителями которой являются братья Капрановы, в одном из повествований о Шерлоке Холмсе вскользь упомянут один из секретов популярного сочинительства: «Задача без решения может заинтересовать специалиста, а у случайного читателя вызовет лишь раздражение». Популярная литература не может себе позволить провисания сюжета, элитарных трех точек в финале, недомолвок и экивоков (хотя бы потому, что три веселых точки в сочинении с ненормативной лексикой воспринимаются вполне конкретно, как три веселых буквы). Конечно, некоторые жанры, например, мистические новеллы в стиле horror, или маркесовский «магический реализм», или не менее «магический» реализм Кастанеды и вовсе не предполагают никакого рационального объяснения в финале, которого так жаждет моя читательская душа. Однако в перечисленных случаях мистика присутствует как особая — магическая, трансцендентная etc. — логика развития сюжета, а не самодостаточное высказывание («Мертвые с косами стоят — и тишина...» — ну и что?). Так что, на мой взгляд, иронично-разоблачительный финал рассказа «Москалева криниця», где оказалось, что дед, внезапно разжившийся турецким барахлом, приволок его не по мифическому подземному ходу, как считали его не в меру доверчивые односельчане, а банально замочил случайно забредших в его дом челноков, или житейское повествование о жизни профессиональных картежников («шпилевых»)... «Великий лох» куда интересней воображаемой многозначительности открытых финалов историй об упырях, варнаках, русалках и насильницах-суккубах. И дело не в том, что я не верю в насильниц и сук (куб), а в том, что не понимаю литературной ценности анекдота без ключевой последней фразы. Не убеждает.

Хотя, по правде говоря, меня многое не убеждает. Газетный рассказ о том, что собака воспитывает ребенка, не убеждает; и сказка о том, что после очередной реконструкции Майдан Незалежности стал красивейшей площадью в Европе, тоже. И о том, что в стране огромнейшими тиражами выходят газеты «Моя судьба» и «Доктор Нострадамус», я узнала не так давно, проехав в пригородной электричке; и то, что напечатанные в них истории многочисленные читатели этих газет воспринимают как реальные — для меня уже само по себе факт, сложно поддающийся уяснению. Так что если посмотреть на «Кобзар 2000» с точки зрения книжного маркетинга, то проект следует признать успешным и точно рассчитанным «на своего читателя» — немалочисленная армия поклонников и в основном поклонниц «Нострадамуса» получила куда более изящное и остроумное чтиво. Читая, может, заодно и «Кобзарь» Шевченко вспомнят (знакомые названия все-таки). А может быть, и нет. Потому что Шевченко тут помянут, в сущности-то, всуе, да и формальные изыски авторов, «с маркетинговой точки зрения», оказываются тяжеловесно претенциозными. Все-таки органика популярной литературы предполагает, что автор и читатель общаются на равных, а иначе выходит, что создается не легкая литература, а литература для «тех, кто глупее меня».