На авторском вечере Гии Канчели, состоявшемся недавно в рамках проекта «Гранды искусства в Киеве», альтист Юрий Башмет солировал в посвященной ему симфонической поэме композитора «Стикс». После концерта с выдающимся музыкантом удалось побеседовать корреспонденту «СН» Юлии Гожик.

— Юрий Абрамович, как бы вы сами охарактеризовали «Стикс»?

— Это очень оригинальное произведение, и, пусть на меня автор не обижается, может быть, лучшее из написанных Канчели, во всяком случае, до него. В этой музыке очень много находок. Взять хотя бы удивительное сочетание альтовых флажолетов с хором. Вообще, такое уже встречалось, например, в произведении известного современного английского композитора Джона Тавенера. Но в «Стиксе» это сочетание использовано в другом контексте, а потому имеет иной смысл. Для меня особо важно и то, что альту дана в этой музыке мощная, шекспировского драматизма роль. Это как бы ставит сам инструмент на более высокую ступень. Раньше ведь альт считался Золушкой, но с появлением в ХХ веке Сонаты Шостаковича, Альтовых концертов Альфреда Шнитке и Софьи Губайдулиной и теперь вот «Стикса» Канчели никто уже не может поставить под сомнение его грандиозные возможности. Выбор альта в качестве солирующего инструмента в этом произведении, на мой взгляд, очень верный. Эта музыка повествует о некоем пространстве между жизнью и смертью. Священная река Стикс — это и есть альт. Сам альт, с точки зрения пола, — неопределенный инструмент, контр-тенор, что ли. В этом смысле он инструмент космический, обобщающий. При этом композитор предоставляет ему здесь возможность очень определенно высказываться и от первого лица.

— Премьера «Стикса» состоялась в 1999 году в Голландии. Как тогда восприняла его публика?

— С этой премьерой, кстати, связана одна забавная и незабываемая для меня история. Во время подготовок к концерту в нашей компании оказался один неприятный человек. Он мне сразу не понравился, и я ему, видимо, тоже. В первый же вечер за ужином он попытался меня поддеть: «Вы, классические музыканты, как парниковые растения — в детстве не играли в футбол, драться не умели». Я ему говорю: «Принеси завтра бутылку коньяка, я тебе покажу трюк на велосипеде, какого ты ни за что не повторишь». Мы каждый день встречались на репетициях, я у него спрашивал: «Коньяк принес?». А он мне: «Где велосипед?». И так — до самой премьеры. Наконец, состоялся концерт, я вышел со сцены счастливый, с охапкой цветов, и сразу же увидел за кулисами это неприятное серое лицо. «Коньяк принес?» — спрашиваю. «Принес, — отвечает он. — Я специально не делал этого раньше, потому что опасался, что ты упадешь, сломаешь себе руку и сорвешь премьеру. А я снимаю фильм о Канчели, и мне нужен этот эпизод. Поэтому наш спор мог разрешиться только сейчас». Он поставил бутылку на тротуар, но где же взять велосипед? К счастью, Голландия — страна велосипедная, и у входа в концертный зал, как и в любом другом общественном месте, есть велостоянка. В это время симпатичная девушка подходит сюда за своим велосипедом. Я направляюсь к ней и протягиваю всю охапку цветов: «Мне нужен велосипед на одну минуту». Она с ужасом от меня шарахается, видимо, решив, что я хочу обменять цветы на велосипед. В конце концов, мы друг друга поняли, я сел на велосипед и задним ходом (этому трюку я еще в детстве научился) проехался до угла улицы и обратно. У этого человека лицо вытянулось. Девушка получает цветы и обалдевшая уезжает, телефон у нее я, заметьте, не взял, она, впрочем, и не предлагала. Мы зашли в ресторан, чтобы отпраздновать премьеру. В тот момент я мог сказать, что счастлив. И тут же подумал, что не понимаю, от чего счастлив больше: от премьеры, встреченной публикой с колоссальным воодушевлением, или от выполненного трюка? Это была какая-то двойная радость. Счастье — это безразмерное ощущение. И удавшийся велосипедный номер для его переживания значит ничуть не меньше, чем премьера. Но самое интересное было потом. Дней через десять, когда мы разъехались по домам, звонит мне в Москву из Антверпена Гия: «Юра, ты знаешь, я прослушал эту чепуху 35-минутную (в оригинале было выражение покрепче) только для того, чтобы узнать, правильный ли мы с тобой придумали финал. Так вот (дальше снова следовали непечатные слова) вместо последнего аккорда ты едешь задним ходом на велосипеде!». Дело в том, что он, увидев меня, катящегося на велосипеде, схватил камеру, которой только что записывал премьеру «Стикса», и запечатлел мой подвиг. А в начале съемки камера автоматически отматывает пленку назад, немного, на один сантиметр. Но это был как раз тот сантиметр, ради которого он 35 минут слушал собственное произведение.

— Вы действительно вместе придумывали окончание «Стикса»?

— Когда он создавался, у меня было пожелание, чтобы произведение не заканчивалось медленно и тихо, как гениальная Соната Шостаковича или Концерт Шнитке. Зависть у меня к пианистам, исполняющим концерты Листа, Чайковского, Брамса. Там финалы громкие, быстрые — хороший выход на аплодисменты. И Канчели в замечательной грузинской манере выполнил мою просьбу: конец не просто тихий, там — еле слышное шипение. Но последний аккорд — очень громкий. И знаете, какое слово возглашает хор? «Joy» — «радость».

— Какую музыку предпочитает европейский слушатель, за что он готов платить деньги?

— Многое зависит от рекламной шумихи, предваряющей концерт, от имени автора. Гия наконец занял на Западе подобающее ему положение. Еще лет десять назад его знали, но не считали композитором первой категории, сейчас он в нее входит. Что касается организации концертов, то все, как правило, зависит от личности человека, который этим занимается, от его, если хотите, фанатизма. Публика верит конкретному автору, исполнителю, импресарио. Хотя бывают и особые предпочтения. В Чикаго, например, успех фортепианных программ зависит от того, включил ли в них пианист произведения Рахманинова и Моцарта. Но в то же время там можно в течение одного концерта услышать, к примеру, все квартеты Яначека — и зал полон.

— Кто, по вашему мнению, является сегодня законодателем музыкальной моды в Европе, в мире, и применимо ли вообще это понятие к академическому искусству?

— Безусловно, да. Например, одно время все увлеклись дирижером Арноркуром. Он действительно тогда демонстрировал яркую манеру, построенную на резкой смене темпов и артикуляции. Популярность этого музыканта была связана с назревшей на тот момент ревизией аутентичного исполнительства, предписывавшего буквальное следование авторской партитуре. Он же оказался первым, кто предложил иной подход и стал, как вы обозначили, законодателем интерпретаторской моды. Но все равно более широкие слушательские слои и тогда привлекали Шолти, а из наших, конечно же, Темирканов, Гергиев, я уже не говорю о Мравинском. Вообще, это дело вкуса. У каждого исполнителя есть своя публика, которая на него ходит. Есть люди, которые просто идут послушать музыку, есть и такие, которые приходят только потому, что приобрели абонемент и должны его «использовать». Как-то Гидон Кремер возмущался по поводу слушательской неверности: те, кто вчера визжал на его концерте, на следующий же день визжат на концерте скрипача, совершенно противоположного по исполнительскому стилю. Тогда он начинал сомневаться в искренности слушателей на его концерте. Помните, раньше во всех советских столовых был рыбный день, четверг, по-моему, когда всех заставляли есть рыбу? Но ведь даже самое любимое блюдо вы не станете есть ежедневно. Поэтому мне кажется нормальным, что существуют разные исполнители, и грех винить публику за то, что она любит слушать разное. Возьмите композицию. Долгое время модернистское направление в ней возглавлял Булез. Сейчас в мире идет возврат к тональной музыке, к мелодизму. Но Гия Канчели — это абсолютная противоположность музыкальной моде. Нельзя сказать, что он следует сегодня за модой, потому что так, как сегодня, он писал всегда. У него было достаточно времени отточить свое мастерство в том, что сейчас вдруг стало как бы модно. Поэтому он — на высоте.

— В одном из интервью вы рассказывали о посетившем вас на концерте во Франции духе Шостаковича при исполнении его Альтовой сонаты. Какие у вас отношения с обитателями «того» берега Стикса? Происходило ли впоследствии что-либо подобное?

— Такой мощной, как тогда, встречи у меня больше не было. Я думаю, что меня кто-то бережет. Потому что, если это снова произойдет, неизвестно, смогу ли я выйти из этого состояния. Надо уметь этим владеть, а я все-таки дилетант в этой области.