На пороге 1820-х годов европейский мир заговорил об «исламском ужасе», т. е. терроре. Тема эта становится сквозной в европейском сознании на все последующее десятилетие. А говорить было о чем. В то время разгорается греческое восстание против турецкого господства. Восстание, на которое константинопольское правительство ответило зверскими репрессиями.

В апреле 1821-го разъяренная толпа растерзала в Константинополе греческого патриарха Григория. Затем турецкий флот устроил две резни на острове Хиос, уничтожив едва ли не все его стотысячное население. Впрочем, восставшие греки, захватывая города, поступали с мусульманским населением, включая женщин и детей, так же.

Европа в ту пору уже была «единой». От Гибралтара до Петербурга. Объединенная «Священным союзом» всех ее монархов во главе с Александром I. Русский царь осторожничал с немедленной помощью восставшим — это ведь была пусть и сугубо национальная, даже «христианская», но все же революция, то есть явление императору крайне ненавистное. Но «общество» было целиком на стороне того восстания, его справедливейшего дела. Со всех концов Европы на Балканы направляются волонтеры, дравшиеся там на стороне инсургентов. Туда же едет и кумир всей Европы лорд Байрон, на некоторое время ставший как бы первым министром греческого восстания, его неформальным лидером.

Пушкин, сначала в Кишиневе, а затем в Одессе видевший отблески той войны, разумеется, всецело был на его стороне. Все так. Но это как-то не мешало ему повнимательнее всматриваться и в тот чужой мир. Мир Востока. Мир Ислама.

Поначалу тот пушкинский интерес сопрягается с чувством сиюминутной «текущей» вражды, отозвавшейся в эпилоге «Кавказского пленника». С одной стороны, здесь героизация горцев, с другой, — прославление беспощадных «зачисток», проводимых русскими генералами. Что ж, тогда «все так писали и все так говорили»... А тем временем дело шло к мировой войне. К битве Европы с тогдашним «исламским терроризмом». Впрочем, судьба (ввиду неожиданного каприза императора Александра) была довольно милостивой к поэту. Молодому яростному «либералисту», как тогда называли всех, скажем так, «левых», пришлось, по царской воле, возвратиться с Юга на Север, в псковское захолустье.

И вот, в той глуши поэт задумался и над прежним своим неуемным «радикализмом», над беспечным «вольтерьянством», романтическим «индивидуализмом» байроновского толка. И над другими, по его словам, «отличительными чертами молодежи XIX века».

За всеми теми «чертами» он увидел, по его словам, «старость души». А затем он пишет обобщенный портрет дьявольского отрицания всего и вся. Стихотворение «Демон».

Неистощимый клеветою /Он Провиденье искушал; /Он звал прекрасное мечтою; /Он вдохновенье презирал; /Не верил он любви, свободе; /На жизнь насмешливо глядел — /И ничего во всей природе /Благословить он не хотел.

В сущности, Пушкин здесь представил в миниатюре всю угрюмую сумму европейского нигилизма — вплоть до самых поздних, уже сегодняшних его «переизданий». Вот уж точно здесь ни убавить ни прибавить... Но как самому спастись от Демона?

И вот, с одной стороны, тогдашняя Европа негодует по поводу «исламского террора», а с другой — сама вступает в нигилистические сумерки. В «демонизм» всех его разнообразных, но всегда злых цветов. «Цветов зла» по более позднему выражению одного из лучших поэтов той эпохи.

Так где же выход? Возвратиться напрямую к христианству, отвергнутому еще в отрочестве? Это произойдет потом... А покамест в псковской деревенской глуши поэт — единственный в тогдашней христианской цивилизации! — внезапно обращается к тому, что в ту пору оставалось либо без ее внимания, либо пользовалось вниманием враждебным.

Пушкин михайловской осени-1824 создает цикл «Подражания Корану». Гениальное воспроизведение, в границах иного языка и иного мировосприятия, гениального же пафоса «чужой», но великой книги.

Земля недвижна; неба своды, /Творец, поддержаны тобой, /Да не падут на сушь и воды /И не подавят нас собой.

Читал Пушкин в ту пору Коран в самом наивном русском переводе с французского конца XVIII века, выполненном по распоряжению Екатерины II. Но более всего Пушкина вдохновляла его неимоверная интуиция. Она-то и ведет поэта в середину грандиозного коранического космоса, в самое его сердце. То есть к пониманию того, что у мира, при всех его кризисах, смутах и катастрофах есть некий абсолютный определитель.

Зажег ты солнце во вселенной, /Да светит небу и земле, /Как лен елеем напоенный, /В лампадном светит хрустале. /Творцу молитесь; он могучий: /Он правит ветром; в знойный день /На небо насылает тучи; /Дает земле древесну сень./ Он милосерд: он Магомету /Открыл сияющий Коран, /Да притечем и мы ко свету /И да падет с очей туман.

Итак, Запад и Восток яростно ссорились, готовясь к своим сухопутным, а особенно морским битвам. Восток клянет коварство неверных. Запад — «мусульманский фанатизм»... А поэт на одной, как тогда говорили, «дести» бумаги преодолевает усобицы надвое распавшегося человечества. В отдалении от всех мировых центров и сил был предложен проект единой человеческой культуры, двигающейся в направлении единого Центра. Этот проект единения неожиданно оживает в нашем веке. В самом страшном разгаре такого же раскола.

Радикальный европейский теолог некогда разъяснял, что христианство — есть, но вот не должно быть некоего, на все случаи жизни, прикладного эпитета от него. По его словам, нет «христианского искусства», как, скажем, нет «христианского сапожного ремесла». Есть лишь сапожник, который может быть христианином. А может им и не быть.

«Христианский террор» — от крестоносцев до «красных бригад», сплошь состоявших из фанатичных экс-католиков, — бессмыслица. Как и «исламский террор».

Пушкин это понял задолго до возникновения этого зловещего газетного образа. Как понял и мировоззренческое несходство двух сольных культур в тогдашнем мировом концерте. Он написал о величественной космологии Корана: «Плохая физика, но зато какая поэзия!» Спустя столетие сверхфизик Энрико Ферми — конечно же, не читавший ни Пушкина, ни Корана — говорил о своем страшном детище: атомная бомба — плохая этика, но зато какая физика!

Как бы предчувствуя эту чудовищную остроту, Пушкин и сочинил «Подражания Корану».