(Читайте также интервью с Анатолием Лопатой)
Своими версиями трагедии, а также размышлениями о том, как исключить подобные трагические инциденты в будущем, с читателями газеты «СН» делится народный депутат Украины, член комитета ВР по вопросам национальной безопасности и обороны Валерий Шмаров.
— Как вы оцениваете случившееся?
— Во-первых, как большую трагедию. Погибли люди. Главная задача работы комиссии состоит в том, чтобы, во-первых, определить причины катастрофы, и сделать так, чтобы подобного больше не случилось. Я не ставлю под сомнение, что при планировании учений было сделано все необходимое. Но следует подумать о другом: о соответствии задачам учений выбранных средств. Ведь такие комплексы, как С-200, Р-300, «Точка-М», — это ракеты, у которых дальность стрельбы приближается к 300 километрам. В такой густонаселенной стране, как Украина, да и вообще в Европе, практически отсутствуют места, где можно подобные стрельбы выполнять без риска. И мне кажется, что и Генштаб, и Минобороны, имея печальный опыт, должны были предусмотреть это.
— По вашему мнению, как соотносятся роль «человеческого фактора» и технических сбоев в случившемся?
— Хотя комплекс С-200 нельзя назвать новым, ему, в зависимости от года выпуска лет 20—30, но он по-прежнему остается самым мощным зенитно-ракетным комплексом ПВО. «Возраст» следует учитывать: трудно предвидеть, как поведут себя системы наведения или тот же локационный приемник на самой ракете или ее двигатель. Это лишний раз подтверждает то, что нельзя использовать такие комплексы в густонаселенной местности.
Еще один аспект — подготовка персонала — операторов, командиров расчетов. Боюсь, что 90 проц. личного состава, принимавшего участие в учениях, никогда до этого не видели боевых пусков. Поэтому нельзя исключать, что многие просто перепугались, впервые столкнувшись с напряженной боевой работой.
— Одной из версий случившегося называют несогласованность работы расчета. Ваш комментарий?
— Станцию наведения и пусковую установку обслуживает один расчет. Это так называемая огневая батарея, которая находится в подчинении одного командира. Поэтому о несогласованности действий имеет смысл говорить, если предположить слабую практическую подготовку. Время-то при выполнении задачи секундами исчисляется. Известно, что в нашем случае раccматривается время между 40 и 45 минутами, когда случилось непоправимое. Военные утверждают, что на 43-й минуте была выключена станция наведения ракет. Команда передавалась по цепочке. Сейчас никто не возьмется утверждать, что сержант, обслуживающий систему наведения ракет четко среагировал на команду.
Второй важный момент: почему не сработала система самоликвидации? Известно, что после пролета плановой цели должна была сработать система самоликвидации. Я не вижу, по крайней мере на сегодня, веских аргументов, что это произошло.
— Каким должен быть объем извлеченных фрагментов, чтобы сделать окончательный вывод о причинах трагедии?
— Нужны не так фрагменты, как регистраторы, «черные ящики». Один из них фиксирует работу всех бортовых систем: двигательных установок, топливных систем, систем управления и т. д. Второй — записывает, как вел себя экипаж. Это дает возможность делать вывод об адекватности его действий. Но с учетом больших глубин в зоне катастрофы, наличия сероводородного слоя, извлечение этих приборов маловероятно.
— И все-таки, как могло случиться, что в зоне поражения появился пассажирский самолет?
— В зоне проведения боевых стрельб ни одно судно, будь то воздушное или морское, не появилось. Поражение произошло за ее пределами. Чтобы исключить возможность трагедии, не следовало бы проводить полную заправку второй ступени ракеты, исходя из допустимой дальности полета, — тогда бы она просто упала, выработав топливо. И российский ТУ-154, и армянский АН-24 шли на достаточном расстоянии от заданного квадрата.
— Время пролета зоны, отведенной для учений, легко просчитывается. Можно ли по его истечении подорвать ракету с земли?
— То ли расчет пребывал в какой-то растерянности, то ли был недостаточно информирован. Ведь главная задача ПВО — защита воздушного пространства страны. Идет подготовка к пуску другой ракеты — цель-то не поражена. Поэтому внимание было переключено на выполнение задачи: уничтожить цель. При этом не исключено, что на радарах станции разведки и целеуказания радиотехнической батареи видели гражданские самолеты. Я этого не утверждаю, но сужу из собственного опыта. Кстати, и Ткачев (Александр Ткачев — командующий войсками ПВО Украины. — Авт.) на пресс-конференции подтвердил, что на радаре было видно и российский, и армянский самолеты. Почему видели и стреляли — непонятно.
— Допускаю, что трасса ТУ-154 пролегала далеко от зоны учений. Но, тем не менее, могли ли диспетчеры наземных служб как-то повлиять на маршрут самолета, зная о проведении учений. Или это не входит в их функции?
— Системы управления воздушного движения как украинская, так и российская отслеживают каждый самолет, находящийся в воздухе. Идет практически непрерывный диалог между диспетчерами и бортом. Но в данном случае у людей из управления воздушным движением (УВД) не могло возникнуть никаких мыслей, что оба самолета окажутся «мишенями». Кроме того, система УВД своими средствами не в состоянии обнаружить ракету. Конечно, если бы самолет приближался к зоне пуска, наверняка получил бы профилактическое предупреждение. Я лично не знаю способа, как можно было силами диспетчеров предотвратить то, что произошло.
— Сегодня в российских СМИ, с подачи депутатов Госдумы, всерьез обсуждают необходимость передачи украинской ПВО под российский контроль.
— Эти заявления до какой-то степени экстремистские. Моя позиция была и остается прежней, коль мы сопредельные державы, то средства ПВО Украины, России и других приграничных государств должны быть в постоянном взаимодействии и обмениваться информацией в воздушном пространстве. Подобного рода сотрудничество необходимо. Но я говорю о сотрудничестве, а не о системе подчиненности. Подобные заявления свидетельствуют: их авторы слишком оторвались от реалий сегодняшней жизни.
— Повлияет ли эта ситуация на продвижение идеи гражданского контроля над армией?
— Общество должно иметь реальные рычаги воздействия на армию. Практика свидетельствует, что военные довольно часто требуют значительно больше средств, чем необходимо. В СССР им никогда ни в чем отказа не было, поэтому нынешние командиры — ученики советской военной школы — не задумываются над вопросом, а есть ли у государства ресурсы для удовлетворения их запросов? Сейчас другая обстановка. Ее, конечно, спокойной не назовешь, но исходить нужно из реалий сегодняшнего дня. Проблема, о которой мы с вами говорим, — дисбаланс между действительным и желаемым. Опыт многих стран мира убеждает, что отдавать военную машину на откуп только «людям в форме» в нынешние времена уже нельзя. И, рано или поздно, наше общество придет к пониманию этого.
