В любой энциклопедии можно прочитать о том, что «Волшебная флейта» — это «сказочная феерия», превращенная талантом композитора «в народную музыкальную сказку», которая «исходит из зингшпиля, но включает и другие сценические и музыкальные жанры — от священного представления до феерии, от оперных форм буффа и сериа до хорала и фуги»; прославляя «идеальный мир справедливости и дружбы, победу мудрости и добродетели над силами мрака и вражды», она воплощает «возвышенность и простодушие, нежность и комизм, символику и наивный натурализм». Плюс, конечно же, моцартианство, любовь, магия, звездочеты и чудеса.

О чем, если позволительно задавать такой вопрос по отношению к музыке, рассказывает опера Моцарта? Может быть, чтобы понять это, стоит вспомнить последние месяцы жизни композитора, которые, по словам одного печального исследователя, «вполне удовлетворяют жажду заурядного человека к сенсациям и аттракционам»? И ведь, правда, есть в завершении жизненного пути Моцарта что-то фантасмагорическое: загадочный анонимный заказ «Реквиема»; внезапная болезнь; неожиданный провал написанной в честь коронации Леопольда II оперы «Милосердие Тита», после премьеры которой, по слухам, императрица бросила брезгливую реплику — «немецкое свинство»; наконец, скоропостижная смерть, по поводу которой некий сентиментальный венский композитор, расчувствовавшись, скорбно изрек: «Конечно, жаль столь великого гения. Однако счастье, что он мертв. Ибо проживи он дольше, мир — поистине! — не дал бы нам и куска хлеба за наши композиции».

Можно пофантазировать, что «Волшебную флейту» тридцатипятилетний Моцарт, ударившись в детство, писал как сказку для своего недавно родившегося сына, или, в очередной раз отдав дань легенде о моцартианстве, предположить, что гений беспечно и вдохновенно выполнял тысячный в своей карьере заказ. Хотя какое там моцартианство, когда даже отец говорил ему: «Мальчуганом ты был скорее серьезен, чем ребячлив». Или, по аналогии, вспомнить историю о том, как в 1787 году, в Праге, накануне премьеры «Дон Жуана», для которого еще не была написана увертюра, он, по рассказу жены, попросил ее сделать ему пунш и остаться около него, чтобы не дать ему задремать, пока он будет сочинять вступление к опере. Она так и поступила, и всю ночь рассказывала ему сказки о лампе Аладдина и маленькой Золушке, которые заставляли его смеяться до слез. Но от пунша он стал таким сонным, что клевал носом, как только она делала передышку, и начинал работать лишь тогда, когда она возобновляла рассказ.

Но можно предположить и другое: Моцарт, вопреки легенде и жажде сенсаций, — это каждый из нас, но только наделенный особым даром — воплощать то, что нам не дано. За несколько недель до окончания работы над «Волшебной флейтой» он писал: «Жизнь была так прекрасна. Никому не измерить своих дней, нужно смириться. Заканчиваю, передо мной моя похоронная песня. Не могу оставить ее незавершенной». Не склонный ни к меланхолии, ни к мизантропии, ни к апатии, он писал о собственной жизни, словно зритель, сидящий в ложе во время разыгрываемого собой же самим спектакля. Что чувствовал в эти минуты, когда жизнь казалась ему прекрасной уже в прошлом, этот «маленький человечек с большой головой и мясистыми руками»? О ком думал? О жене Констанце, предчувствуя появление которой в своей жизни некогда написал потрясающие своей наивной величественностью слова: «Мы не нуждаемся в богатых женах, ибо наше богатство с нами же и кончается; оно у нас в голове — и этого у нас не может отнять ни один человек, разве что нам отрубят голову, а тогда — мы уже больше ни в чем не будем нуждаться». Об отце, которого при его жизни воспринимал как старшего друга? О давно умершей матери, при рождении окрестившей своего сыночка звездочетом? Именно после ее смерти он написал отцу удивительные слова: «В оных печальных обстоятельствах я утешался тремя вещами, а именно: моим совершенным смирением, с которым я предаюсь воле Божьей, затем фактом столь легкой и прекрасной ее смерти, тем, что я представил себе, сколь счастлива она стала спустя мгновение — насколько она счастливее теперь, чем мы. В этот момент я желал себе отправиться в путь вместе с нею. Из сего желания и из сего страстного стремления развилось наконец мое третье утешение, а именно то, что она не навечно потеряна для нас, что мы свидимся с нею и все вместе станем более довольными и счастливыми, чем на этом свете». А через несколько лет высказался о смерти еще более пронзительно: «Так как смерть (по правде говоря) — истинная конечная цель нашей жизни, я за пару лет столь близко познакомился с этим подлинным, наилучшим другом человека, что ее образ для меня не только не имеет теперь ничего ужасающего, но, наоборот, в нем довольно много успокаивающего и утешительного! И я благодарю Господа моего за то, что он даровал мне счастливую возможность познать ее как ключ к нашему истинному блаженству. Я никогда не ложусь спать, не подумав, что, может быть, меня (как я ни молод) на другой день более не будет, — и тем не менее никто из тех, кто знает меня, не может сказать, чтобы в обществе я был угрюмым или печальным. За блаженство сие я каждый день благодарю моего Творца и сердечно желаю того же каждому из моих ближних».

И не так уж, наверное, важно, предчувствовал ли Моцарт, сочиняя «Волшебную флейту», что приближается к «истинной конечной цели жизни». Ведь, в сущности, он всегда писал одну и ту же прощальную музыку — о тайне чтения звезд, для постижения которой, как минимум, нужно поднять голову, чтобы увидеть — «жизнь была так прекрасна».