Президент Азербайджана Гейдар Алиев подводит итоги своих временных поражений и финальных побед в интервью Михаилу Гусману.

— Гейдар Алиевич, как-то раз один журналист назвал вас мастером власти. Вы почти всю жизнь провели на ответственных постах. Так какова она на вкус, эта штука под названием «власть»?

— Очень невкусная, горькая — по крайней мере в моем случае. Конечно, у всех это бывает по-разному. Часто люди добиваются власти, чтобы иметь возможность жить сладкой жизнью, отдыхать, ездить на охоту и рыбалку, строить себе дачи и так далее. У власти есть возможность дать им все это. На охоту я не ездил, на рыбалку — тоже. Единственное, что я себе позволял, — это посещать театр.

— Ваши сокурсники по архитектурному факультету рассказывали мне, что вы и сами участвовали в театральной самодеятельности.

— Да, я участвовал в драмкружке на архитектурном факультете индустриального института, в котором учился. Я с детства люблю театр.

— А кого играли?

— В основном главные положительные роли. Мне, кстати, очень нравится наш бакинский КВН, по-моему, у них нет ни одной программы, которую бы я не видел. В том числе я люблю и те их номера, где они позволяют себе изображать меня на сцене. Всегда, знаете, интересно посмотреть на себя со стороны.

— Когда недавно разнесся не самый приятный слух о состоянии вашего здоровья, вы повторили слова Марка Твена: «Слухи о моей кончине несколько преувеличены». Не зря говорят, что человек смеясь расстается с прошлым. С каким прошлым расстаетесь вы?

— Не могу согласиться, что с прошлым надо обязательно расставаться. Человек без прошлого — это не человек. Все прошлое — и хорошее, и плохое, и интересное, и неинтересное — это все же жизнь человека. Поэтому я из своего прошлого ничего не выкидываю.

— Я хорошо помню тот день — 14 июля 1969 года, когда вас избрали первым секретарем ЦК Компартии Азербайджана. Вам было тогда 46 лет — вы стали, наверное, самым молодым руководителем республики в СССР. Почему все-таки выбор пал на вас?

— У меня тогда уже была важная должность, и я ею был доволен. Я возглавлял КГБ Азербайджана, к тому времени уже получил звание генерала. Всю свою последующую жизнь я собирался связать именно с органами, хотя приходилось и до назначения на пост первого секретаря заниматься экономическими вопросами в качестве одного из членов правительства республики. А к 69-му году в Азербайджане сложилось очень сложное экономическое положение. Нашу республику в Москве постоянно приводили в качестве отрицательного примера.

Из Москвы вернули одну кандидатуру, вторую, третью. И потом вдруг покойный Андропов позвонил мне. Вызвал в Москву и сказал: «Вот мы здесь обменялись мнениями и решили, что твоя кандидатура может быть подходящей». Я отказался, вернулся в Баку. И уже туда мне опять позвонил Андропов и сказал: завтра тебя примет Генеральный секретарь Брежнев, так что ты кончай все эти разговоры. Вот так и получилось, что я стал первым секретарем.

Наверное, это судьба такая — меня всегда выдвигали не по возрасту. Помню, когда еще в 1945 году я стал начальником одного из подразделений в органах госбезопасности и имел звание лейтенанта, в моем подчинении были полковники, майоры, коменданты.

В первые месяцы на посту главы республики я, конечно, волновался. Я знал причины многих бед в Азербайджане: имелась информация, кто злоупотреблял своим положением, где существует взяточничество и т. д. Вы помните, наверное, как я тогда сам по городу ездил, проверял все. Оказалось, что народ именно этого и ждал. Потом, правда, мои фотографии все-таки достали и раздали всем таксистам и завмагам, чтобы они знали, когда прятаться.

— В юности вы хотели быть архитектором, а вышло так, что стали главным архитектором азербайджанской государственности. Тем не менее не сохранился ли хоть один ваш рисунок?

— Я рисовал с юношеских лет, а мой старший брат был профессиональным художником. Поэтому, окончив среднюю школу в Нахичевани, приехал в Баку — думал, здесь есть художественный институт. А когда узнал, что есть только техникум, решил, что туда со своим средним образованием не пойду, а попробую родственную специальность — архитектуру. И теперь во время поездок с удовольствием любуюсь архитектурными памятниками — собором святого Петра в Риме, святого Павла в Лондоне, многими соборами России.

— А недавно во время хаджа вы видели и мусульманские святые памятники — Мекку и Медину. Какое место занимает ислам в вашей душе?

— Мои родители не были очень религиозными. Отец, рабочий-железнодорожник, вообще не исполнял обрядов. Он работал день и ночь, ему было просто некогда. Мать иногда ходила в мечеть, соблюдала Рамазан, но, кроме нее, в семье эти нормы никто не соблюдал. А я уже в молодые годы попал в такое общество, где были и все религии, и все национальности. Тем не менее я читал на русском языке Коран, все время интересовался историей мусульманства. Так что и я принадлежу к исламу по своим корням. А потом, с приходом религиозной свободы, и я стал ходить в мечеть, выступая по праздникам перед верующими. Тогда и пришло решение посетить Мекку и Медину. Во-первых, это святыни нашей религии, наши корни. А во-вторых, это всемирные памятники.

— Тем не менее в политике, в отличие от религии, грань между дозволенным и недозволенным весьма зыбка. Где проходит она для вас, что можно в политике, а что — нельзя? Можете ли вы, например, простить измену политическому союзнику?

— Завистники у меня были всегда — и в Азербайджане, и в Москве. Несколько раз они сумели учинить мне большие неприятности. Но в конце концов потерпели поражение. Они, а не я.

Когда я работал в Азербайджане и надеялся, что мой труд оценят, покойная жена говорила мне: ты — наивный человек. Потом, когда в восьмидесятые годы меня сняли со всех постов, я понял, что она была права. Оказалось, вокруг было множество предателей. Я их выдвигал, а они потом совершали по отношению ко мне подлости. Мало того, что они абсолютно не интересовались моей судьбой, когда я был в Москве в опале, так и в 93-м, когда я вернулся сюда, они не дали мне возможности жить в Баку.

В трудные дни я часто вспоминал слова жены о моей наивности. Наверное, она лучше разбиралась в этом потому, что ее отец тоже попал в опалу: в 1951 году его, первого секретаря дагестанского обкома партии, Багиров несправедливо снял с работы. И вся семья оказалась в полной изоляции.

— После всего этого желаете ли вы политической судьбы сыну?

— Здесь у меня двоякое чувство. Я любому человеку могу советовать, а вот сына жалею. Ему и так уже пришлось несладко из-за того, о чем мы с вами говорили. Он окончил МГИМО, поступил в аспирантуру, а потом его выгнали с работы тогда же, когда меня сняли со всех постов. Поэтому ему пришлось заниматься в Москве бизнесом. Он очень одаренный человек, и я думаю, что в политике он может сказать свое слово. Я бы этого хотел. Не потому, что это будет сладкая жизнь, а потому, что знаю, какими данными должен располагать политик, и вижу, что он этими данными располагает.