75 лет назад, 27 сентября 1926 года, Высший научно-репертуарный совет при отделе искусств Главполитпросвета Народного комиссариата просвещения УССР разрешил к постановке «за літером А», то есть для всех театров, «комедийку» Миколы Кулиша «Хулий Хурина». Впрочем, очень скоро это решение было признано политически ошибочным.

Уже 27 февраля 1927 года постановлением Главного комитета по контролю за репертуаром при Главлите СССР пьеса была запрещена, поскольку представляла собой, как отмечал политический редактор, «наичистейший пасквиль на партийно-советский аппарат на Украине» и «сатиру без малейшего просвета», в которой «Советская Украина представлена полнейшим домом для умалишенных». Впрочем, к тому времени ничего не подозревавший драматург уже успел издать свою пьесу отдельной брошюрой, премьера этой «бытовой комедии-сатиры», или, как ее еще называли, «сплетни в восьми картинах» прошла в Новом Киевском театре, ее включил в свои репертуарные планы ряд коллективов, в том числе Московский театр сатиры и харьковский «Березiль». Есть основания предполагать, что вчерне в Харькове спектакль был Лесем Курбасом даже завершен и показан для коллег на закрытом просмотре. Косвенное свидетельство этого — выступление драматурга С. Левитиной на пресловутом заседании коллегии Наркомпроса 5 октября 1933 года, посвященном показательному моральному избиению режиссера и разоблачению его политических грехов. Там, распинаясь об «отрыве» Курбаса от пролетариата и социалистического государства, докладчица припомнила «постановку, с которой начался этот отрыв. То была постановка «Хулий Хурина», которую запретил ЦК, даже ГПУ; Курбас вместе с Христовым припрятал эту постановку от ГПУ, от партии. Только когда «Хулий Хурина» была разослана членам Политбюро, и весь ЦК узнал об этом деле, кажется, тов. Затонский лично вмешался в это дело, и спектакль был снят. А это уже не ошибка, а линия».

Так с чем же мы имеем дело — с промашкой или с провокацией цензоров? Сначала пьесу безоговорочно разрешают для постановки всем театрам и даже тиражируют, затем запрещают, да еще и наказывают тех, кто успел воспользоваться ошибочным разрешением; то есть постановление получает обратную силу, позволяя применять санкции против тех, кто должен был бы сразу же заметить допущенную цензором оплошность. Впрочем, случай с пьесой Кулиша органично вписывался в безошибочную практику государства в отношении очернительских, сатирических и просто двусмысленных произведений, а причин делать исключение в отношении этой «комедийки» и ее автора не было. Допустившие, с точки зрения власти, просчеты художники отлучались от творчества, становились объектом общественной травли и в конце концов попадали в руки силовых структур, завершая свой путь или в лагере, или в чекистском подвале, приспособленном под казни. Именно такой путь и проделали впоследствии Кулиш и Курбас: отлучение, лагерь, расстрел. Впрочем, спустя десятилетия такая государственная практика была также признана ошибочной.

Подобный трагический кульбит настолько банален для отечественной истории искусств, представляющей сплошную цепь ошибок, что, все еще ужасая, он уже перестает удивлять, заставляя сосредоточить внимание на другом: что же такое «подрывное» содержалось в «комедийке» Кулиша, что за какие-то пять месяцев она из легальной превратилась в запрещенную? Что (до вмешательства старшего российского брата — политического редактора Главлита) недоглядел украинский цензор? Где согрешил против гибкого эстетического идеала эпохи Кулиш?

Вспомним сюжет «комедийки». Ее действие начинается в провинциальной гостинице «Червона зiрка», где некий мошенник выдает себя за крупного чиновника, представителя большевистской элиты. Кулиш, однако, доводит эту ситуацию (апробированную, кстати, в украинской драматургии еще Квиткой-Основьяненко и Гоголем) до фантастического абсурда: прохиндей, этот новоявленный Хлестаков, провоцирует заместителя председателя местного исполкома мобилизовать все подчиненные ему админресурсы на поиск могилы якобы погибшего в этих краях легендарного борца за народное счастье Хулио Хуренито (на самом же деле, плутоватого героя одноименного и чрезвычайно популярного в те годы романа Ильи Эренбурга) и устроить чествование «героя». Здесь-то и начинается так легко узнаваемое соотечественниками Кулиша таинство сакрализации нуля (действие-то происходит на десятом году революции, когда повсеместно шел лихорадочный процесс творения новых богов, богинь, апостолов и их икон). Административным экстазом охвачены в «Хулие Хурине» огромные силы: члены различных комиссий, активисты, курьеры; широко обсуждаются формы и методы увековечения памяти революционера в местном масштабе, включая манифестации, митинги, переименования улиц и театра, воздвижение — на бюджетные средства — памятника, постройку школы его имени и т. д:, президиум исполкома даже принимает резолюцию «вважаючи на лінію партії до інтелігенції і здебільшого до старих спеців і беручи на увагу, що в особі вчителя Хулія Хурини маємо ми безперечно старого спеца, вшанувати пам’ять його вставанням»; женщины-делегатки носят плакаты и венки с двусмысленными надписями «Хурина вмер, але лишилися ще сотнi, тисячi». Так и развивается сакральный фарс до тех пор, пока в апофеозе один из персонажей, читавший книгу Эренбурга, не указывает местным головотяпам на их ошибку: San Hulio, вокруг имени которого бурлит массовое бюджетное действо, — всего лишь сакральный нуль...

Кулиш, называя свою пьесу «комедийкой» — всего лишь фельетонной зарисовкой тогдашних нравов, написанной на мотив ходячего сюжета о причислении к лику святых мошенника (вспомним, к примеру, первую новеллу «Декамерона», где «сэр Чаппеллетто обманывает лживой исповедью благочестивого монаха и умирает; негодяй при жизни, по смерти признан святым и назван San Ciappelletto»), — наверное, и не подозревал, что за святотатство он совершает (ведь противоположностью sacrum‘а является не profanos — профанное, а антисакральное, то есть наказуемое, преступное). Кажется, политредактор, усмотревший в пьесе чистейший пасквиль на админресурсы тогдашней Украины, был дальновиднее автора. Ведь, как известно, пасквиль — это ругательное название сатиры, несанкционированно высмеивающей героев сакральных мифов, партфункционеров, например. Ибо ритуалы новой элиты были не «шелухой», а именно сутью той государственной службы, за добросовестное несение которой чиновники и получали свои пайки и новые должности. Это зорко распознал московский цензор, почувствовав в скромной, на первый взгляд, «комедийке» скрытые возможности театрализации — разбухания и укрупнения сюжета о сакральном нуле. Ведь, собственно, пьеса в карикатурной форме иллюстрировала то, что происходило в жизни, где власть, используя все доступные ей рупоры общественного мнения, творила из вчерашних нулей титанов в точном соответствии с заветом пролетарского гимна — «кто был ничем, тот станет всем».

Как раньше среди противников, так и сегодня среди поклонников Кулиша немало тех, кто упрекает драматурга в излишней, а следовательно, и ошибочной «политизированности»: дескать, жаль, одаренный драматург, но зачем злопыхательствовать, рассказывая о голоде и нищих, о терроре и чиновничьей глупости, а также прочей гадости; неужели нельзя было писать о чем-то вечном — ну хотя бы о птичках и рыбках или, еще лучше, о неразделенной страсти (между ними)?! В каком-то смысле, именно об этом и писал Кулиш в своей «комедийке»: об идиотском национальном ритуале сакрализации мыльных пузырей. Чью-то персону раздуть, чью-то память — столь же демонстративно — воспеть, а чью именно — не имеет значения; главное с пафосом почитать, праздновать и восхвалять. Похоже, иногда в инвективах гонителей «врагов народа» было правды больше, чем в словах их защитников. «Это уже не ошибка, а линия». Как метко выразился в конце 60-х годов один ответственный идеологический работник ЦК КПУ по поводу Курбаса, «мы реабилитировали его имя, но не идеи» (то есть, возрождая сакральные символы, не намерены прощать ошибочные дела). Кажется, почитая учителей нации, мы все еще не всегда утруждаем себя тем, чтобы задуматься об их ошибочных идеях. Иначе почему мы, как и прежде, с такими серьезными лицами обрекаем себя на бесконечный ритуал, над которым они так весело смеялись и горько плакали, разыгрываем все тот же вечный сюжет, в котором уже сакрализованный нами трагический Кулиш вынужден посмертно повторять анекдотическую судьбу своего героя?