Биография Николая Глущенко, 100-летие со дня рождения которого отмечается в эти дни, не менее колоритна, чем его живопись.

Необъяснимый парадокс: украинское искусство, увы, очень слабо востребовано в мире, но именно здесь в ХХ веке возникает тип «международного художника», непременно талантливого (как же без этого!), свободно странствующего «по европам», так же свободно общающегося с тамошними мэтрами и, главное, более чем благосклонно ими принимаемого. Таковых, как минимум, двое: Илья Эренбург и Николай Глущенко. Литератор и художник. Конечно, есть соблазн прибавить к этому дуэту пару-тройку авторов последующего периода — Виктора Рыжих, Юрия Покальчука и, скажем, Юрия Андруховича. Но, пожалуй, не будем этого делать. Не потому, что масштаб данных персон еще исторически не определен, а, скорее, по той причине, что «международный автор» — это не просто крепкий профессионал, ему требуется доля двусмысленности, нашим современникам не присущая. Да и мало для кого из них «западное звучание» стало не темой, но судьбой (что никоим образом, их не пятнает: просто другое время на дворе).

Иное у Глущенко: пастозное раздолье, «петухи» красного, фиолетового, зеленого, презрение к диктату контура — все это никак не проистекает из особенностей советской истории. А вот особенностями наследия импрессионизма и фовизма, в первую голову, картин Матисса объясняется вполне! В 60-х годах, когда к Николаю Петровичу пришло «второе дыхание», имя французского классика было еще ругательным, конечно, не так, как Дали, но все же. Приятель рассказывал мне, что в бытность его учебы в Республиканской художественной школе — к слову, в конце 70-х! — его педагог клеймил любые проявления фактурно-колорного вольнодумства «матиссятиной».

Но Глущенко разрешалось. Он прожил слишком длинную, сложную, запутанную жизнь, чтобы еще и в старости играть в поддавки с властью. Мало того, что последняя этого не стоила, так ведь «кесарю» была отдана художником достаточная лепта. Судьба благоволила Глущенко даже в том, что его неизбежно компромиссные, маловыразительные, судя по отдельным репродукциям, работы 30—40-х годов, не сохранились до наших дней, пропали в пожарах Второй мировой войны. Тот Глущенко, которого мы знаем по обаятельным открыткам и аукционам, немногим, а все же нередким персонально-мемориальным выставкам (последняя по времени, но не по значению экспонируется сейчас в помещении Фонда содействия развитию искусств), — художник «обретенной свободы». Свободы, убеленной сединами... Как там у Пушкина: лучше раз напиться свежей крови, чем сто лет питаться мертвечиной...

Применительно к творческой личности именно этого мастера процитированное высказывание звучит уж очень зловеще, так что лучше с самого начала объявить его чистой метафорой, чтобы, как сказал другой персонаж другого классика, «как бы чего не вышло». Но и без того забот хватает: почти наверняка зная о его скрытой, другой, овеянной таинственным флером «секретного агента» биографии (еще один парадокс: полвека все бубнят о «смерти автора», а здесь, нате вам, автор, и не с одной жизнью, с двумя!), испытываешь постоянное искушение соотнесения ее с биографией творческой. И все ждешь совпадения «линий разрыва». Признаем, однако, что самого художника эта проблема, видимо, мало заботила. С портретов, скульптурных бюстов «зыркает» на нас стареющий римский вельможа «периода упадка». Иной был бы забавен в шахтерской каске, подаренной ему в 1966 году тружениками Донбасса, но для желающих насмешничать уточним: взамен пролетариям автор передал десять своих полотен! Что-то не припоминаю я примеров подобной щедрости среди его коллег. «Как всегда элегантен», свидетельствует мемуарист. Одни говорят: был отменно вежлив, целовал дамам ручки, дарил французские духи. Другие добавляют: ничего определенного о его работе в органах не знали, но, на всякий случай, тихо боялись. Характерный штрих из воспоминаний о нем: «Приглушенным голосом обращался: поговорим откровенно!» Общался с людьми охотно, привечал и журналистов. Один из них свидетельствует, что Николай Петрович «разговаривал мягким приятным голосом» (уместно здесь вспомнить и реплику московского критика на его выставку в Белокаменной: «В картинах Глущенко есть что-то мягкое, напевное, истинно украинское»).

Как бы ни представлялась нам удобной применительно к Глущенко «фаустовская парадигма» (его агентурный псевдоним — Ярема — для украинского уха звучит с гремучей амбивалентностью, отсылая, с одной стороны, к великому князю-предателю XVII века, с другой — к библейскому пророку), а искусство его оказалось все же «с другого берега». И трудно сказать, где было больше бурь, водоворотов и водопадов (из одной только творческой командировки в Югославию привез он шесть таких полотен). Мало того, что море у него бушующее, но и весна — «бурная», она — не длится, но «идет» (две картины 1972-го и 1976 годов), отягченная «ожиданием дождя», «непогоды», «изнеможением»... Волны — аморфны и безжалостны; весна — без конца и без края. Что Матисс?! Мсье Анри «здесь отдыхает»: полотна словно лихорадит, краска вспухает на их поверхности своенравной колбаской мазка (впрочем, художник не злоупотребляет этим приемом). Неудивительно, что уже современники говорили о «глущенковском колорите». «Но где же здесь следы нового? Что в этих работах характеризует нашу страну сегодня?» — комично вопрошает критик в отзыве на его выставку; не будем ему уподобляться ныне. Зато вместе с двумя нашими соотечественниками, Затонским и Киселевым, посетуем, что не только на тогдашнюю выставку, но и в наш сегодняшний обиход не попала картина, изображающая мясную тушу и явно отдающая сутинским духом.

Полноте, в жизни Глущенко было не одно лишь «чекистское прошлое», и не все им определялось (да и сегодня, когда мы не без удовольствия почитываем откровенных коллаборационистов вроде Селина, да еще и ищем им оправдания, к «своим», к тому же никак не предателям, можно было бы отнестись снисходительнее). Для меня лично интереснее, что был Глущенко сыном бухгалтера (хотя в «Українськiй Радянськiй Енциклопедiї» упрямо утверждалось: «нар. у селянськiй родинi», что принимал участие в выставках «Новой вещности» и совсем уж авангардистской, бойчукистской АРМУ, что портретировал в Париже Барбюса, Роллана, а также Виктора Маргерита (певца пролетариата, привлекавшегося к суду по обвинению в порнографии), что иллюстрировал «Мертвые души» (эти рисунки пером на много лет предвосхитили «гальскую» элегантность Кузьмина), что очень щедро рисовал спортсменов — гораздо охотнее, чем безработных, которые у него получались какими-то уж чересчур изящными и непринужденными... Ведь он так долго жил во Франции, что даже Юнион Совьетик не мог его «испортить». Да, в сущности, и не испортил.