Горький, глядя на Есенина, вспоминал чей-то рассказ о крестьянском мальчике-литвине, попавшем в большой город. Кажется, в Вильно. Мальчик там заблудился и никак не мог оттуда выбраться. Тогда он на мосту через Вилию встал на колени, помолился Богу и затем бросился в реку. Чтобы она вынесла его из города. Мальчик утонул.

Но, разумеется, возможен и менее трагический исход такого сюжета. Что, собственно, и произошло с Энди Уорхолом (1928—1987 гг.). Другим подростком среднеевропейского происхождения, очутившемся в еще большем городе, Нью-Йорке, и кинувшемся в его художественный мейнстрим. И сын словацких украинцев-эмигрантов, стеснявшихся не то что своего русинского, но даже словацкого происхождения, и оттого называвших себя чехами, выплыл из того потока мирового города — на некоем совершенно «титанических» размеров паблисити.

Поэт-обэриут Александр Введенский незадолго до своей гибели в харьковском чекистском подвале задавался вопросом: «Что ты делаешь без нас, искусство?». «Без нас» — то есть без художников, пребывающих в обычном для России, и отчасти Европы, эстетическом режиме — сверхнапряженных поисков Абсолюта. Что делает без них искусство? Да именно то, что делал Энди Уорхол — живописец, график, фотограф, кино- и телережиссер. Удачливый и умелый разнорабочий во всех сферах эстетического ремесла.

Упомянутый Есенин написал когда-то для московских «Известий» совершенно беспомощную статейку о своих нью-йоркских впечатлениях под удивительно, однако, метким названием — «Железный Миргород». В самом деле, величайший из городов мира вплоть до середины теперь уже прошлого века странно сочетал свою технологическую величественность с поразительным эстетическим провинциализмом. Простодушная академическая скульптура гротескно тулилась здесь у подножия самых невероятных архитектурных экспрессий. Энди Уорхол и его поколение американских «шестидесятников» разом отменило этот скверный нью-йоркский эстетический анекдот, приведя огромный массив человеческого быта — его обрядов, его экстерьеров и интерьеров, его костюмов и витрин — в соответствие с «инженерной» красотой города. Это была несомненная художественная революция.

Энди Уорхол — человек-пароль нью-йоркской богемы. Первоприсутствующий всех ее ритуалов и начинаний. Ранее эта богема была наглухо запечатана в своих кофейнях, студиях и малотиражных журналах. В самом способе своего социологически герметизированного существования. Шестидесятые все переменили. «Классическая» богема была при пафосе уникального — от человеческого поступка до поэтического тропа. Энди Уорхол первым после русских «лефовцев», чей опыт оказался совершенно невостребованным, почувствовал потенциальную художественную мощь тиража. Повтора и сопутствующего ему ритма.

Досовременный мир художественно, да и мировоззренчески, держался на повторяемости. Уорхол без малейших интеллектуальных расчетов, а тем более амбиций понял, что мир индустриальный в состоянии воспроизвести эту повторяемость в куда больших числах, тиражах, объемах. «Что ты делаешь без нас, искусство?» Перо, кисть, карандаш и сотни других инструментов Уорхола-художника из метафизического измерения переводят искусство в категорически посюсторонний, вполне трехмерный мир. В рекламное изображение. В конструкцию обуви, письменного или кухонного стола, интерьер лифта. В парикмахерскую прихоть (художник и сам выкрасил волосы в серебряный цвет). В композицию телевизионной картинки. В акустическое оформление тех или иных «присутственных мест» — от ресторана до театрального зала. Энди Уорхол не обошел своим вниманием даже бутылочные этикетки и магазинные ценники. Можно говорить о некой «воронке Уорхола» в современной цивилизации, куда, вслед за ним, устремился, скажем так, мировой дизайн.

В середине семидесятых Уорхол сожалел о своих «грандиозных, но не реализованных планах». Речь шла о телевизионном шоу под названием «Ничего особенного...». Об искусстве, полностью совпадающем с обыденностью, с повседневным синтаксисом городского существования. В связи с этим уместно вспомнить его фильмы «Еда» и «Стрижка», его стремление «записать» весь строй того существования на кино- или магнитофонную пленку (сам художник где-то с середины 60-х не разлучался с магнитофоном, по его выражению, «женился на нем»). То есть искусство здесь как бы выходит за свои рамки, сам состав жизни становится искусством.

А почему бы и нет?

Ромен Роллан (само воплощение ищущего «европейского духа») грезил о гипотетическом грядущем, когда художник, отказавшись от сочинения сложных психологических романов и пространственных композиций, будет, к примеру, устраивать замечательные цветники...

Английский прерафаэлист и утопист Уильям Моррис некогда мечтал о городе, столь высокохудожественном, что даже занятие и сам костюм мусорщика в нем будут окружены поэзией. Уорхол ломал голову над той же проблемой. И, кажется, даже был близок к ее решению, предлагая г-ну президенту время от времени отлучаться из Белого дома в общественный туалет напротив, чтобы самолично производить там уборку. Под объективами телекамер, в присутствии всей страны. Ведь что может быть благороднее, по мысли Уорхола, чем уборка мусора?! Что ж, как сказал один современник и соотечественник Морриса, грязь — это то, что не на своем месте.

Но ведь Уорхол — это действительно наивно-гениальная попытка цивилизации возвратиться к некой здравой иерархии предметов, окружающих человека, им производимых. И оттого всегда, на каждом своем месте заслуживающих не просто уважения, но и художественной обработки. Хотя бы самой скромной.

Но что же тогда делать искусству — по ту сторону Уорхола?! Там, где оно все еще неистовствует в своей патетике, в надземных своих целях и средствах?

Андрей Тарковский, возможно, — самый совершенный образец именно такого искусства. Когда он умер, парижская газета эпически сообщила о смерти «русского режиссера-мистика». Так вот, этот режиссер заключительные кадры многочасового фильма Уорхола «Сон» назвал «потрясающими». Длинноты Уорхола с его фиксациями основополагающих человеческих ситуаций, похоже, вообще определили некоторые стороны поэтики русского мастера. Вот так и встретились, казалось бы, совершенно антагонистические миры...

Тарковский очень любил само явление человеческого дома. По воспоминаниям, умело украшал то или иное свое жилище. Энди Уорхол также украшал свои дома (кстати, среди прочего, картинами вовсе не авангардистского толка). Но, кроме того, он еще и украшал большой дом современной городской цивилизации. И, кажется, единственным серьезным гонораром за это стала его неслыханная, доходящая до курьезов слава. Не удивительная, впрочем, для художника, работавшего именно с тиражом, с большими числами. То есть с тем, от чего искусство обычно шарахалось и шарахается. Не исключено, однако, что в будущем возникает если не союз, то, по крайней мере, спокойное диалектическое равновесие между ними. Другого выхода для цивилизации, бесконечно уставшей от множества других антагонизмов, пожалуй, уже нет...

Глядя на джинсы от Леви, Уорхол вздыхал: ах, если б я мог изобрести что-нибудь похожее, что-нибудь, за что меня бы помнили, «что-нибудь массовое».

Так ведь изобрел. И его запомнили...