Александр Губарев окончил военное летное училище, получил два высших образования (в том числе и юридическое), отличный художник. В короткий срок создал самое крупное в Чернигове автотранспортное предприятие.

Рассказывает Александр Губарев:
— В 1998 году областной Совет независимых профсоюзов выдвинул мою кандидатуру на выборы председателя горсовета. Сразу же посыпались угрозы и «предложения» снять свою кандидатуру. Я отказался. Тогда в моей квартире и офисе без каких-либо оснований провели обыски, изъяли все бухгалтерские документы и на мои предприятия наложили огромные штрафы. Я доказал свою невиновность, и штрафы отменили, но травля продолжалась. За 1998 год у меня только на одной из фирм провели 117 (!) проверок. На меня давили и местные криминальные авторитеты.

После 22-х обысков 14 октября 1999 года я был задержан милицией. Мне вменили поджог дома. Его хозяина я не знал. Впоследствии выяснилось, что трех человек вынудили дать против меня показания. Мы знакомы не были...

В ходе последнего обыска у меня «работали» семь сотрудников милиции. Кто-то из них подложил мне гранату. Сделано это было в открытую. Один из оперативников ходил по комнате и приговаривал: «Сейчас-сейчас мы найдем гранатку или бомбочку!» А когда милиционер достал из шкафа сверток, кто-то из оперов воскликнул: «Осторожно, может взорваться!» И действительно, из свертка извлекли нечто похожее на гранату. Несмотря на все протесты, мне добавили еще одну статью. Кроме того, меня обвинили в злостном уклонении от уплаты алиментов.


9 декабря 1999 года автор этого документа Вячеслав Скачок был осужден за кражу Славутичским городским судом на семь лет. Он рассчитывал на меньшее.

«В октябре 1999 года, — писал осужденный, — будучи задержан в Славутиче и находясь под арестом, меня вызвали на допрос. Я был удивлен, когда работники милиции сказали, что они из Чернигова и хотели бы со мной поговорить. Их разговор выражался в просьбе, чтобы я им помог. Мне сказали, что директор частной фирмы «АДВА» Губарев Александр Николаевич арестован за ношение огнестрельного оружия и что он все равно будет сидеть, но нужно, чтобы он сидел дольше. Мне до Губарева нету никакого дела, но в Славутиче меня систематически избивали, дабы я брал на себя нераскрытые преступления. Черниговские пообещали, что я получу минимальный срок, что раз в неделю меня будут вывозить на РОВД и там я буду видеться с родителями и любимой женщиной, что, собственно говоря, они и делали за нашу помощь. Я согласился помочь и оговорил себя, Парасюка, Полякова и Губарева Александра Николаевича. Я написал под диктовку по их схеме явку с повинной, где указал о совершенном якобы нами преступлении. Они сказали, что терять нам нечего, а найти можем очень много хорошего и полезного. Что все равно мне сидеть, и Парасюку — тоже. Еще они сказали, что для убедительности нужно, чтобы нас было побольше, а то Губарев уважаемый человек и посадить его будет трудно...»

Далее Скачок рассказывает, что ему дали свидание с родными и «также давали позвонить друзьям, принесли покушать и водки, это может подтвердить сожительница Парасюка и моя девушка. Только после этого нас повели на очную ставку. Мне сказали, что я должен сказать, что это — Губарев, и что я написал в явке. Я спросил, а как я его узнаю. Мне сказали, что он будет пристегнут наручниками к милиционеру в форме. До этого я Губарева лично не знал и в глаза не видел...»

Кроме обвинения в незаконном приобретении и хранении боеприпасов и в злостном уклонении от уплаты алиментов... Губареву (вместе со Скачком и Парасюком) было предъявлено обвинение в организации умышленного уничтожения индивидуального имущества граждан путем поджога, причинившего значительный (80 и 20 грн.) материальный ущерб потерпевшим.


«После того как сотрудники милиции не исполнили своих обещаний (Скачку и Парасюку. — Авт.), а в декабре 1999 года Славутичский городской суд назначил им большой срок наказания, они отказались от оговора Губарева, с которым вообще знакомы не были... Следователь, решив «устранить» противоречия между показаниями Скачка, Парасюка и потерпевших, вынес постановление, которое процессуальным документом вообще считать нельзя...»

В частном определении суда, направленном в МВД и Генпрокуратуру, говорится: «Приобретение и ношение Губаревым боеприпасов — гранаты и запала к ней — вообще никакими доказательствами по делу не подтверждено и работа по установлению доказательств в этой части обвинения не проводилась... Видеозапись после обыска его участникам не воспроизводилась и, как установлено судом, впоследствии монтировалась, то есть переписывалась с одной кассеты на другую. Продолжительность видеозаписи сокращена почти в два раза. Перезапись никаким документом не фиксировалась... В деле имеется протокол осмотра гранаты и запала к ней, но суд пришел к выводу, что осмотр не проводился... После истребования прокурором 18 ноября 1999 года дела для проверки были даны указания о составлении протокола осмотра гранаты, то есть на 18 ноября 1999 года протокола осмотра гранаты не было, и «осмотрена» она уже после уничтожения». (Граната на следующий день после ее изъятия была уничтожена без снятия с нее отпечатков пальцев и без дактилоскопической экспертизы. — Авт.)

«Как сообщил один честный милиционер, — говорит Губарев, — граната, подброшенная мне, уже подбрасывалась другому человеку, осужденному за это. Вот почему она была столь спешно уничтожена».

Суд обратил внимание МВД и Генпрокуратуры на то, что в деле имеется телетайпограмма в адрес УМВД Чернигова: «Срочно направьте дело в ГСУ МВД Украины». На документе виза: «Дело не направлять, направить только детальную справку по делу». Суд отметил, что «такая реакция должностного лица заслуживает соответствующего реагирования».

Суд постановил:
«Обратить внимание Министерства внутренних дел Украины, Генеральной прокуратуры Украины на установленные по делу факты грубейшего нарушения закона и принять соответствующие меры».


Рассказывает Александр Губарев:
«Несмотря на то что мое дело было явно шито белыми нитками, с 14 октября 1999 г. до 11 января 2001 г. я находился в следственном изоляторе Чернигова, а затем был переведен в изолятор временного содержания Славутича, где вместо отведенных законом десяти дней провел без света на голом бетонном полу впроголодь два с половиной месяца до суда. За все 530 дней мне не давали свиданий с женой. Второй раз следователя я увидел только через семь (!) месяцев после первого допроса. Меня заставляли признать вину, угрожая в противном случае сгноить в тюрьме, грозились посадить 15-летнюю дочь и жену, подставляя стукачей и рецидивистов. Но я не сломался и не взял на себя вину за то, чего не совершал. В неволе я потерял в весе 20 килограммов. Но вообще-то в тюрьме если за все платить, то и получить можно все. Так, лишний кусок мыла стоит по тамошним расценкам две гривни. Бутылка кока-колы или водки — от 10 до 15 гривен. За внеочередную баню — пять гривен. Пакетик наркотиков — 25 гривен. За передаваемые с воли деньги контролеры отстегивают себе десять процентов. Даже за прогулку в «спортивном дворике» нужно дать вертухаю, стоящему вверху у решетки, пачку хороших сигарет. За пять гривен можно передать из неволи письмо, минуя цензора. В тюрьме можно даже фотографировать, что я и делал. Фотоаппарат здесь категорически запрещен: с помощью снимков можно подготовить побег. Но за 20 гривен аппарат можно пронести за решетку.

Не все заключенные посажены по справедливости. Так, в ноябре 1999 г. к нам во «взрослую» камеру № 13 был временно переведен 14-летний подросток, что также категорически запрещено. Этот мальчик из нищей семьи рассказывал, что зашел к соседу попросить хлеба. Дверь была открыта, в доме никого не было. Он взял со стола полбуханки, но при выходе его поймал хозяин, отвел к участковому и написал заявление. Так как сумма похищенного была смехотворно малой, то хозяин дописал еще что-то, и пацан получил три или четыре года.

Мне не давали свиданий. Тюремное начальство пообещало моей жене все устроить, потребовав взамен мобильный телефон. Она отдала ему свой. Его номер 8-06-460-14-03.

В начале 2000 года со мной произошел загадочный случай. Под вечер в камеру зашел прапорщик и назвал мою фамилию. Я отозвался. Он задал странный вопрос: «Документы есть?» А какие могут быть у меня документы? Прапорщик провел меня через все посты и, открыв дверь на улицу, сказал: «Ты свободен». У меня от изумления подкосились ноги, но, увидев, что у прапора бегают глаза, что он кого-то ищет на улице и не находит, я крепко схватил его и стал кричать: «Провокация! Помогите!» Сбежались служащие тюрьмы...»

Этому случаю, уверяет Губарев, есть подтверждения и свидетели. «Не исключаю, — считает он, — так от меня хотели избавиться, пристрелив при «попытке к бегству».

Впрочем, это лишь предположения. Как бы то ни было, все закончилось, хотя давление на Губарева, по его словам, продолжается.

Он готовится к судебному процессу, в ходе которого будет требовать возмещения морального и материального ущерба и наказания тех, кто стремился во что бы то ни стало засадить невинного человека.

В деле Губарева было задействовано по меньшей мере 20—25 человек — от рядовых исполнителей заказа до их руководителей. Пока никто не наказан.